Я сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Она смотрела на меня исподлобья, в глазах зажегся холодный огонек раздражения.
— Это расследование, Сирена. Оно все еще просто работа для тебя? Или теперь это что-то личное? Месть, может быть? За что-то, что Прайс сделал? Или за ту «цену», которую тебе пришлось заплатить благодаря таким, как Харрингтон?
Она вспыхнула. Резко встала, едва не опрокинув чашку с недопитым кофе.
— А зубки-то у стажера растут! — прошипела она, и в ее голосе зазвенел металл — уже не просто мальчик, выполняющий то что я говорю, но еще и психоаналитик? Решил покопаться в моей светлой и незамутненной душе, Морган? Какое тебе вообще дело до моих мотивов? Твоя работа — быть тем, кем я тебе велю быть. Все остальное — не твоя забота!
Она говорила резко, зло, но я не отступил. Я просто смотрел на нее — на эту сильную, язвительную, умную женщину, которая сейчас пыталась спрятать свою уязвимость за стеной колкостей. И в моем взгляде, видимо, было что-то такое, что заставило ее запнуться. Не угроза, не осуждение. Просто…понимание. И беспокойство. Настоящее, не показное. Я видел, как гнев в ее глазах медленно уступает место чему-то другому — усталости, горечи и, возможно, той самой зависимости, о которой она сама говорила вчера. Зависимости не только от защиты, но и от того, что рядом был кто-то, кто видел больше, чем она показывала.
Она отвела взгляд первой, провела рукой по волосам, вздохнула. Подошла к окну, снова глядя на город, который расстилался под нами — огромный, равнодушный, полный таких же историй, как ее.
— Личное… — повторила она тише, уже без прежней злости — в этом бизнесе, Арториус, все становится личным рано или поздно. Особенно для женщины. Ты думаешь, легко пробиться наверх, когда у тебя нет ничего, кроме мозгов и амбиций? Этот мир…он жрет таких, как я, на завтрак.
Она обернулась, и на ее лице была кривая, циничная усмешка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир за окном.
— Ты прав, Виктор Харрингтон мне помог. Открыл двери. Но такие, как он, никогда ничего не делают просто так. Всегда есть цена. И иногда она такая, что потом всю жизнь пытаешься отмыться — она помолчала, подбирая слов — ты платишь. Не деньгами. Ты платишь частью себя, своей гордостью, своими иллюзиями. Ты делаешь то, о чем потом не хочешь вспоминать, но без чего ты бы так и осталась никем. И ты учишься с этим жить. Ты становишься жестче, циничнее, потому что иначе просто не выживешь. Ты учишься использовать людей так же, как они использовали тебя. Становишься такой же частью этого механизма.
Она не смотрела на меня, говоря это. Ее голос был ровным, почти бесцветным, но я слышал за ним эхо старой боли и унижения. Она не вдавалaсь в детали, но мне и не нужно было. Я понял достаточно. Понял, через что ей, вероятно, пришлось пройти. И понял, почему упоминание Харрингтона так ее задело. Это было напоминание о той части ее жизни, о той цене, которую она заплатила за свое место под солнцем.
— Так что да, Морган, — она снова посмотрела на меня, и во взгляде была тяжелая усталость и какая-то новая откровенность — возможно, это личное. Возможно, это месть. Не только Прайсу. Может быть, всему этому прогнившему миру, который заставляет делать такой выбор. А может, я просто хочу доказать себе, что та цена была заплачена не зря. Что я могу чего-то добиться, используя только то, что у меня в голове, а не другие активы.
Она замолчала. И в этой тишине между нами повисло что-то новое. Ее слова, ее приоткрытая рана — все это изменило расклад. Ночь стерла границы между начальницей и подчиненным. Этот разговор стирал границы между двумя людьми, каждый со своими шрамами. Наши отношения, и без того запутанные адреналином и внезапной страстью, стали еще сложнее. Я видел перед собой не просто саркастичную журналистку. Я видел женщину, которая прошла через ад и научилась улыбаться, глядя в глаза своим демонам. И это вызывало не только сочувствие. Это вызывало уважение. И еще более сильное, почти инстинктивное желание ее защитить. Не только от пуль. От всего мира, который пытался ее сломать.
Тишина, повисшая после ее слов, была плотной, почти осязаемой. Маска цинизма дала трещину, и на мгновение я увидел под ней усталую женщину, заплатившую непомерную цену за свое место в этом городе, в этой профессии. Моя работа здесь, в редакции, предполагала обучение журналистским расследованиям под ее началом, наблюдение за тем, как работает опытный репортер. Но последние сутки перевернули все с ног на голову. Я, стажер, приставленный к ней скорее для формальности, чем для реальной помощи, оказался втянут в перестрелку, взлом и теперь вот — в откровенный разговор о самых темных сторонах мира, в котором она варилась годами.