Сосок был твердым, кожа пахла ее уникальным ароматом — смесью дорогих духов и чего-то неуловимо женского, теплого. Я неловко, неумело начал сосать, чувствуя себя одновременно смущенным и странно умиротворенным. Сирена удовлетворенно вздохнула. Ее пальцы зарылись в мои волосы, нежно поглаживая затылок.
— Вот так…хорошо… — шептала она, ее голос стал мягким, почти материнским — мой хороший, мой умный мальчик…я всегда буду с тобой, слышишь? Ты никогда не будешь один. Никто не поймет тебя так, как я. Никто не примет тебя таким, какой ты есть…со всеми твоими тенями.
Ее слова баюкали, успокаивали, проникали под кожу, заполняя пустоту, о которой я и не подозревал. Я почти растворился в этом ощущении покоя и принадлежности. Но потом ее пальцы чуть крепче сжали мои волосы, а голос приобрел знакомые стальные нотки.
— Но ты должен помнить, Арториус. Всегда помнить. Ты принадлежишь мне. Только мне. Весь, без остатка. И никакие Доры Вэнс со своими фальшивыми улыбками и мэрскими креслами этому не помешают. Попытается сунуться — я ее уничтожу. А тебя накажу так, что запомнишь на всю жизнь.
Холодок пробежал по спине. Я инстинктивно дернулся, хотел оторваться от ее груди, возразить, сказать, что Дора Вэнс для меня лишь инструмент, как и все остальные…
— Я не разрешала останавливаться — твердо сказала Сирена, ее рука надавила мне на затылок, возвращая на место — продолжай. Покажи мне, как ты предан своей госпоже.
И я подчинился. Снова. Унизительно и сладко одновременно. Ее вторая рука скользнула ниже, к моему паху, начала уверенно и умело ласкать меня.
— Давай, мой хороший, надо же разогнать твою ракету после такого напряженного полета… — прошептала она с усмешкой. Напряжение нарастало, смешиваясь с ее тихими стонами, когда я продолжал сосать ее грудь. Это было безумие — извращенное, неправильное, но невероятно возбуждающее. Мир сузился до ее тела, ее запаха, ее властных рук и нежных, но стальных слов.
Оргазм накрыл нас почти одновременно — ее тело выгнулось подо мной, она тихо вскрикнула, а моя «ракета» наконец-то достигла апогея под ее умелыми пальцами. Обессиленные, мы рухнули на подушки. Сирена притянула меня к себе, уткнувшись лицом мне в шею. Ее дыхание было ровным, спокойным. Через пару минут она уже спала.
А я лежал, глядя в потолок, чувствуя ее тепло рядом, ее запах на своей коже. И понимал со страшной ясностью: прежнего Арториуса Моргана больше нет. Он растворился где-то между коридорами мэрии, фальшивыми улыбками чиновников и этой черной шелковой постелью. И проблема была не в том, что меня пугало то существо, которым я становился — послушным, зависимым, находящим странное удовольствие в подчинении. Проблема была в том, что меня это…не пугало. Совсем. Я принимал эту новую реальность, эту новую версию себя. И вот это отсутствие страха, это спокойное принятие собственной деградации или трансформации — называй как хочешь — было по-настоящему страшно. И совершенно непонятно.
Глава 10. Сладость подчинения, горечь правды
Утро встретило меня тяжелой головой и странным ощущением дежавю, будто я проснулся не в своей жизни. Рядом, раскинувшись на черном шелке, спала Сирена. Абсолютно спокойная, дышащая ровно, словно ночные события — лишь рядовой эпизод в ее насыщенной повестке дня. Ее обнаженное тело в предрассветных сумерках выглядело еще более ирреальным, произведением искусства, слепленным из мрамора и теней.
Я тихо выскользнул из кровати. Вчерашнее чувство…не то чтобы уюта, но какой-то извращенной правильности момента, не исчезло. Оно засело под кожей, вызывая смешанные чувства. Движимый внезапным, почти бессознательным импульсом, я направился на кухню. В ее идеально организованном пространстве, где каждая кастрюля знала свое место, я почувствовал себя неуклюжим пришельцем. Но желание сделать что-то…правильное? Угодное? Не знаю…взяло верх.
Кофемашина тихо заурчала, наполняя воздух ароматом арабики. Я нашел в холодильнике свежие круассаны — разумеется, она предусмотрела и это — и подогрел их. Свежевыжатый апельсиновый сок. Фрукты. Все это я аккуратно разместил на подносе, стараясь не греметь посудой. Когда я вернулся в спальню с этим скромным подношением, Сирена уже не спала. Она полулежала, опираясь на локоть, и наблюдала за мной своими пронзительными глазами, в которых плясали знакомые ироничные искорки. На лице — ни следа сна, только легкая, хищная полуулыбка.