– Откуда бежала?
– От этой, от Фонтанки. Мокрая, как курица.
– Чего?
– Как курица, – повторил дворник.
Тротуар, земля, парапет были сухими – дождя не было.
– Откуда знаешь, что мокрая? Ты ж только что говорил: темно, – нахмурился Зайцев.
– Хлюпало, – дворник задумался, видно, не очень был доволен сам собой; лицо его сделалось свинцовым, потом оживилось. – Дак она когда под фонарем пробегала, я и увидел: мокрая, стерва!
– Это как? – вмешался Крачкин. – Раз сиганула, побегала мокрая, а потом снова в воду? Холодновато для купаний-то. И место неподходящее.
– Я не выпимши, – быстро и с обидой ответил дворник.
Больше толку от него не добились. Да и те сведения, что он сообщил, скорее путали, чем объясняли.
Самойлов шарил багром.
– Епт, Вася. Давай света дожидаться. И водолаза пустим.
С багра стекала серебристая лунная вода, падали холодные капли.
Крачкин перевернул тело. Зайцев почувствовал штырь в горле. Не вынимая руку, прямо в кармане скомкал бумажку с адресом.
Было ли это тем самым «изящным» делом рук благоверного или спрыгнула Анна Брусилова сама в воду… Да только кто ж прыгает в Фонтанку? Самоубийцы предпочитают невские мосты.
И почему она уже была мокрой?
Супруга допросили днем. Плотненький торгработник, энергичный строитель собственного благополучия. Зайцев тотчас сделал поправку в своем правиле: не всегда мужчина физически сильнее женщины. Тело под костюмом угадывалось рыхлое, как желе.
Только не дал допрос ничего. Мотив?
Товарищ Брусилов не растерялся:
– А у кого его нет, если есть жилплощадь? Вот у вас, товарищ милиционер, она есть?
И заложил ногу за ногу, расплющив толстенькую ляжку об другую.
Он вообще держался бойко. Не робел. Робеть ему причин не было: в ночь, когда погибла его жена, он сам играл в карты на Васильевском острове. Заигрались допоздна. Спохватился – а мосты уже развели. Пришлось оставаться ночевать на Васильевском.
Зайцев не поленился, потолковал с этими «приятелями» – оказались тихой интеллигентной семьей инженеров, все подтвердили. Брусилов физически не мог убить жену. Неву не перепрыгнешь. Самое что ни на есть ленинградское алиби.
Крачкин возмущенно крякнул.
– И не зацепить гада, – признал и он. – В карты играл, да. Квартира теперь его, признает. Но он прав: это еще не уголовное преступление.
– Что же, он с нашего благословения выйдет отсюда и на дачку свою отправится? Наслаждаться собственностью, отдыхать от причиненного волнения?
– Может, и не на дачку, – успокоил Крачкин, – а на службу. Чтобы прогул не влепили. Что ты глазищи вытаращил, как кот? Может, она сама в Фонтанку сиганула. Иногда самые очевидные объяснения являются самыми верными. И копать здесь нечего.
– А письмо?
– А что письмо?
– Ясно выраженное намерение убить.
– Может, она сама его и написала, это письмо. Ты следы этой пресловутой любовницы нашел? Хоть пылинку?
– Нет.
– То-то и оно.
– Но зачем ей письмо липовое писать и перед нами комедию ломать?
– Внимание привлечь. Если ты верно предположил и супруг ее поколачивал, то знаешь, Вася, не так легко даме об этом заговорить, особенно с посторонними, да еще мужского пола. Особенно даме интеллигентной.
– Да, – протянул Зайцев. – Почерк бы сличить. Да письмо тю-тю.
Уродливую сумочку с «яйцами любимого» нашел водолаз – довольно далеко от того места, где выловили тело. Письма в сумочке не было. Ни смытого водой, никакого.
– Сама, по всему, и прыгнула. От жизни от такой да от стыда.
– Ее колотят, а ей же самой и стыдно?
– Ты, Вася, не знаешь женщин.
– Ты зато знаток, ага.
И видя, что он все еще сомневается, Крачкин добавил:
– Оставляй службу на службе, Вася. Не то она тебя скрутит раньше времени. Учись забывать.
Год был двадцать совсем небольшой, а Зайцев – желторотиком.
Он не скоро забыл это дело. Не то что забыл, а перестал про него думать. Этому он научился – откладывать в долгий ящик памяти. А забыть совсем – нет. Это было невозможно. Как ни убеждал он себя, что любой на его месте повел бы себя так же, особенно любой сосунок, как ни крутил в уме их разговор, поворачивая то одной гранью, то другой, лучше не становилось: не отпускало. Смерть этой незнакомой ему, ничем, кроме голоса, не примечательной женщины, а главное, то, что убийца провернул свое, как обещал, сидел здесь перед Зайцевым глумливо и ушел непойманным, – все это осталось, как рана, открывающаяся к непогоде. Дивный голос…
– Вы слышите только мой голос, – донеслось до него. – Раз. Два. Три.