Он слез с подоконника.
– Сейчас разберемся.
Ступни холодил пол. Зайцев залез под кусачее одеяло, расправил простыню, чтобы не касаться кожей шерстяной поверхности.
В молчании голоса он слышал надежду.
– Рассказывайте по порядку, – пригласил он. На крошечный миг ему опять сделалось жутко, но в следующую секунду ужас снова стал веселым: что-то голос скажет?
– По порядку, – с горькой иронией откликнулась Анна. – Порядок. Слово-то какое. Какой уж порядок в любви? Нет там никакого порядка.
Зайцев вспомнил ее толстоногого мужа, тогда уже вдовца. Он – и любовь? Кто людей, в самом деле, разберет. А дивный все-таки у нее был голос. Зайцев, натянув одеяло под подбородок, с наслаждением слушал глубокие, прекрасные переливы. Анна говорила прочувствованно и выразительно. Даже слишком выразительно. Обычные люди в обычной жизни так не говорят. Но так уже подавал ее сейчас его мозг.
Зайцева и это забавляло.
– Вы говорите, а я сам разберусь и порядок наведу, – добродушно заверил он галлюцинацию.
Анна глубоко, со стоном вздохнула.
– Ходил он сперва. Все ходил и сидел. Серый мышонок. Никто на него внимания не обращал. Сидел и не говорил ни слова. Час мог просидеть, и два, и три. Так что я привыкла. Сидит и сидит. «Вы говорите, – он мне говорил, – я слушаю». Привыкла. А потом как-то вечером все было как обычно – цветы, комплименты, поклонники…
«Во заливает», – не удержался в мыслях Зайцев: вспомнил унылый облик Анны. Но тотчас простил галлюцинации это женское вранье и хвастовство – ведь это он сам ей его придумал.
– А только тошно мне. Не тошно даже. Тоска сердце сосет. Не тоска, а маета. Маюсь, места себе не найду. И вдруг поняла: нет моего серого мышонка в его обычном углу.
Голос задумался.
– Вот как? Куда же он делся? – подтолкнул Зайцев.
– И я поняла, что он точно мне сказал, – снова оживился голос. – Он слушал! Понимаете, до сих пор меня не слушал никто. То есть слушал, вы же понимаете, многие люди слушали… Вы понимаете, что я хочу сказать. Но никто не слушал.
Зайцев устыдился. Он и сам слушал. И не слушал одновременно. Слушал дивный голос, его глубокие, небесные, женственные звуки. И плевать было, что заключен этот голос, как мифическая нимфа, в корявый ствол дерева, в унылую телесную оболочку Анны Брусиловой. Он понимал мышонка. Он теперь верил, что вначале была любовь. Или нечто к ней очень близкое. Голос Анны можно было слушать бесконечно.
Как жаль, что она ошиблась: подумала, будто серый мышонок слушал, что именно она при этом говорит.
– Вы молчите? Почему? – По голосу пробежала морская волна. А потом издевка: – Не можете представить, чтобы я и он… Никто не мог представить нас вместе. Я видела это по их глазам.
«Да, – согласился сам с собой Зайцев. – Поначалу прежний профессорский круг был скандализован новым избранником. Прежние знакомые постепенно перестали навещать. А потом и отпали совсем».
Мысль работала, не мешая самой себе создавать Анну.
– А все оказалось лучше, – горячо возразила она. – Только и вы не поймете… Ах, есть тайны, которые известны только двоим. Но ведь я должна рассказать все, верно? Без утайки? Иначе я не узнаю… А я должна знать! Вы понимаете, я должна знать.
– Да.
– Хорошо.
Голос помолчал. Видимо, мысль Зайцева силилась подобрать убедительное объяснение и нашлась не сразу. А потом голос снова заговорил: казалось, тяжелая морская птица постепенно отрывается от воды, набирает высоту и силу полета.
– Я сама себе казалась огромной, как океан. Как земля. А он – маленьким жрецом. Заклинателем. Который знает, что земля может поглотить его в один момент. Что океан его в лепешку раздавит. Но он бросался в пучину. Очертя голову. Как в омут. Не до конца уверенный, что не будет выброшен, не погибнет. Вот такая у нас была любовь. И пусть осуждают!
«Ишь ты, – подумал Зайцев. – Неужели у меня такое носилось тогда в голове?» Не удивительно, что таким мыслям он не дал хода, похоронил и запечатал, пока провинциальный гипнотизер не высвободил их из долгого ящика памяти.
Тем временем мышонок освоился в бывших профессорских апартаментах. А еще через некоторое время решил, что неплохо бы ему самому всем этим владеть. А может, с этой мыслью он и подступился к вдовице с самого начала? Или все-таки в начале был голос? Все-таки были чистые чудные мгновенья в этой истории?
– Я забыла, – рассеянно прошептал голос. – На чем я остановилась?
– Что он хочет вас убить, – безжалостно напомнил Зайцев. И опять почувствовал старую боль. Боль старого шрама – не помог, не спас. А мог. Или не мог? Пусть она ответит. Пусть ответит и уйдет навсегда.