— Во что играете? — спросил я игроков.
— В ведьму, — ответил отец Кили.
Он относился к игре серьезно. Он хотел выиграть, я увидел, что у него на руках дама пик, ведьма.
Я, наверное, показался бы более человечным, вызвал бы больше сочувствия, если бы сказал, что в тот момент у меня голова пошла кругом от ощущения нереальности происходящего.
Извините.
Ничего подобного.
Должен признаться в ужасном своем недостатке. Все, что я вижу, слышу, чувствую, пробую, нюхаю, — для меня реально. Я настолько доверчивая игрушка своих ощущений, что для меня нет ничего нереального. Эта доверчивость, стойкая, как броня, сохранялась даже тогда, когда меня били по голове, или я был пьян, или был втянут в странные приключения, о которых не стоит распространяться, или даже под влиянием кокаина.
В подвале Джонса Крафт показал мне фотографию фон Брауна на обложке «Лайф» и спросил, знал ли я его.
— Фон Брауна? — спросил я. — Этого Томаса Джефферсона космического века? Естественно. Барон танцевал однажды в Гамбурге с моей женой на дне рождения генерала Вальтера Дорнбергера.
— Хороший танцор? — спросил Крафт.
— Что-то вроде танцующего Микки Мауса, — сказал я. — Так танцевали все крупные нацистские деятели, когда им приходилось это делать.
— Как ты думаешь, он бы сейчас тебя узнал? — спросил Крафт.
— Уверен, что узнал бы, — сказал я. — С месяц назад я наскочил на него на Пятьдесят второй улице, и он окликнул меня по имени. Он очень поразился, увидев меня в таком плачевном положении. Он сказал, что у него много знакомых в информационном бизнесе, и предложил подыскать мне работу.
— Ты бы в этом преуспел.
— Вообще-то я не чувствую мощного призвания заниматься перепиской с клиентами, — ответил я.
Игра в карты кончилась, проиграл отец Кили, он так и не смог отделаться от жалкой старой ведьмы — пиковой дамы.
— Ну и ладно, — сказал отец Кили, как будто он много выигрывал в прошлом и собирается и дальше выигрывать. — Всего не выиграешь.
Вместе с Черным Фюрером он поднялся наверх, останавливаясь через каждые несколько ступенек и считая до двадцати.
И теперь Рези, Крафт-Потапов и я остались одни.
Рези подошла ко мне, обняла меня за талию, прижалась щекой к моей груди.
— Только представь, дорогой, — сказала она.
— Что? — сказал я.
— Завтра мы будем в Мексике.
— Гм.
— Ты чем-то обеспокоен.
— Обеспокоен.
— Озабочен, — сказала она.
— Тебе тоже кажется, что я озабочен? — сказал я Крафту. Он все еще изучал панораму доисторического болота в журнале.
— Нет, — сказал он.
— Я в обычном, нормальном состоянии, — сказал я.
Крафт показал на птеродактиля, летающего над болотом.
— Кто бы мог подумать, что такое чудовище может летать? — сказал он.
— А кто бы мог подумать, что такая старая развалина, как я, может покорить сердце такой прелестной девушки и, кроме того, иметь такого талантливого верного друга?
— Мне так легко тебя любить, — сказала Рези. — Я всегда тебя любила.
— Я как раз подумал… — сказал я.
— Расскажи мне, о чем ты подумал, — попросила Рези.
— Может быть, Мексика не совсем то, что нам нужно, — сказал я.
— Мы всегда сможем оттуда уехать, — сказал Крафт.
— Может быть, в аэропорту Мехико-сити мы можем сразу пересесть на реактивный самолет.
Крафт опустил журнал.
— И куда дальше? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я. — Просто быстро куда-то отправиться. Я думаю, меня возбуждает сама мысль о передвижении, я так долго сидел на месте.
— Гм, — сказал Крафт.
— Может быть, в Москву? — сказал я.
— Что? — сказал Крафт недоверчиво.
— В Москву, — сказал я. — Мне очень хочется увидеть Москву.
— Это что-то новое, — сказал Крафт.
— Тебе не нравится?
— Я… я должен подумать.
Рези стала отодвигаться от меня, но я держал ее крепко.
— Ты тоже об этом подумай, — сказал я ей.
— Если ты хочешь, — сказала она едва слышно.
— Господи! — сказал я и как следует тряхнул ее. — Чем больше я об этом думаю, тем это становится привлекательнее. Мне бы в Мехико-сити и двух минут между самолетами хватило.
Крафт встал, старательно сгибая и разгибая пальцы.
— Ты шутишь? — спросил он.