Калина же улыбнулся; руку протянул, ласково щеки коснулся.
Марга отшатнулась, всхлипнула, вскочила.
— Или я тебя обидел? — вскинулся Калина.
Марга только головой мотнула. Отбежала подальше, обняла ствол, перегнулась, выплескивая скудную пищу...
Не сразу поняла, что поддерживают ее, не дают упасть. Стиснула зубы, отвернулась. Хоть воем вой: первый гость, и так проняло. Как же его его теперь вести, к Сто Маху-батюшке?
И как не вести, коли Чага спешит-торопиться, несытая? Не к утру завтрему, так к полуденному сонышку будет?
Вздохнула. К криничке спустилась, умылась. Охолонула немного, посидела, обняв коленки.
В темноте она хорошо видела летним глазом, да и сами березки тихонечко мерцали, точно свечки белого воска.
— Видать, не по нутру мне твое угощение, молодец, — сказала Марга невесело, когда к костерку вернулась.
Калина виновато руками развел.
***
Легли.
Марга уснуть не могла, ворохалась. Березы перешептывались, сплетницы-насмешницы, звезды горели, кололись, точно крошки сухарные. Ох, не для сна такие ночи, думала Марга, закидывая руки за голову и вздыхая тяжко.
Калине хоть бы что: как завалился, так и задал храпака.
Только Марга закемарила, как вздрогнула, распахнула очи. Слетел тонкий сон. Нет, не показалось. Вдругорядь стукнуло.
Села, нашарила в траве сучок, бросила в Калину. Как раз в кудри угодила.
— Что такое? — завозился Калина, приподнялся сонно.
Марга ему махнула, чтобы молчал.
Сама — слушала.
Ах, нехорошо, подумала, прикусывая губу. Постукивало по стволам, ровно пролаз какой от скуки палкой плетень охаживал.
Благо, костер почти прогорел. Марга, быстро двигаясь, закидала его землей, прелью.
— За мной ступай, только тихо, — шепнула.
Калина спрашивать не стал. Сделал, как велено.
Будь Марга одна, думать бы долго не стала, мигом бы ремнем опоясалась, на березу влезла.
— От чего бежим, девушка? Кто идет?
— Лык, — сказала Марга без охоты. — Лубяной волк.
Калина тихо рассмеялся, теплым дыханием ухо защекотал.
Шепнул с усмехом:
— Чего же нам бояться? Игрушки самоходной?
Марга поджала губы. Вольно было гостю резвиться. Не видал он, как лык — шитая морда, вязаный нос — мясо живое режет-задирает.
— У них в начало зимы гон. Волчью корону кто взденет, тому и водить до следующих морозов. Сейчас злы: жир копят, огонь. В ино время бы не тронули. Ты как, древолаз?
— Не бортник, но справлюсь, коли нужда будет.
— Добро, — прошептала Марга.
Замерла.
Далеко не убрались: березки шуметь перестали, застыли. Кожа их светилась нежным, снежным.
— Вроде стихло? — Обрадованно спросил Калина. — Нешто ушел?
Марга облизала губы.
Повернулась.
Вышагнуло из-за березы: на деревянных ногах, на лубяных опорках. Собой белым-бело, только глаза на гладкой, трубчатой морде — черные прорези. В рост — много выше человекова.
Услышала Марга, как охнул Калина.
Сама только зубы стиснула.
Лык поворочал головой, будто плохо их видел. Руку поднял — березу щелкнул так, что застонало дерево.
— Да он слепой, — выдохнул Калина.
И полетел в сторону — только зубы сбрякали — когда Марга его в бок толкнула, а сама отпрыгнула.
Может, и был лык слепым — до первого снега — но не глухим точно.
Марга перекатилась, на колени подхватилась, сунула руку в кузовок, выхватила ремень, и, обернувшись, шарахнула со свистом — лык попятился, заворчал, загудел.
Присел, коленками назад, наскочил. Марга отпрыгнула, вдругорядь увернулась, да и лык не лыком шит оказался — поймал ремень; так закружились, как в танце с платком.
Впервые Марга так близко лыка видела: раньше, не будь дура, или на дереве пересиживала встречу, или стороной обходила. А тут вот вывело.
Лык легким оказался, чтобы долго в перетяжки играть. Марга одной рукой нашарила на поясе нож-подсек, рванула. Как раз успела, когда и лык ремень выпустил, повалил.
Марга, взвизгнув, ударила ножом раз, другой: била, куда придется. Скрежетало глухо.
Жара звериного от лыка вовсе не было. И рвал он не как остальные звери рвут: из пасти язык вывалил, язык что лист горячий ножевой, да чиркнул Маргу по груди. Быстро втянул, опять вывалил. Марга, закричав, схватила этот язык, удержала, и нож в самый глаз лыку вбила.
Ногой отпихнула от себя.
Лык закружился, руками замахал, приседая.
Марга на четверки встала. Ныла грудь, холодела: пахло кровью.
Лык кружиться перестал, вытянулся: не успела бы Марга отмахнуться, но всплеснуло в темноте чудной птицей-огневицей, повалился лык, кафтаном парчовым спутанный. Калина же ему на спину прыгнул, ухватил руками голову и так оторвал.
Затих лубяной волк.
— Ты как, девушка? Храбра же ты биться-бороться, кошка лесная!
Марга его руку оттолкнула.
Худо было: слабость да шатость. Знала, что перевязки и травы не выручат, а выправиться только одно поможет. Застонала — не от боли, от отчаяния. Перед незнаемым человеком открываться, себя обнаруживать!
Были среди ее родичей и такие, кто сам-один, без послуги, мог березе кровь отворить. Марга тут не вышла: хоботок у ней слабый был, хилый, приходилось сперва ножом, а потом уже...
Торбочку свою нашарила. Вспомнила, что подсек так в лыке и остался.
— Подсоби кровь березе пустить, — прохрипела.
Калина растерянно глядел, как Марга к башке лыковой бредет. Догада, смекнул: помог нож из глаза лубяного волка вытянуть.
Ножом тем и взрезал березу, на которую Марга показала.
Марга открыла рот, прижала к коже белой язык розовый, выпуская из мяса хоботок. Длинный, тонкий: развернулся, впал в рану березовую. Вздрогнула Марга плечам, зачуяв, как пошла в нее тугая березова кровь.
Не скоро отвалилась; а только стянулись лыковы отметины, не шумело больше в голове, не пробивало ознобом.
Села, к стволу привалившись. Калина смотрел, поигрывал в пальцах подсеком. Ловко играл: так и порхал нож веселой летней бабочкой.
Лицо его чистое думой подернулось.
Марга отвела глаза, рот вытерла. Язык саднило, но так всегда было после.
— Не проста ты, девушка. Сама ходишь, сама бродишь; лыка бьешь, кровь березовую пьешь...А скажи, не видала ли ты здесь сущи черной, тучи громадной, как если бы гриб березовый по небу сам ходил?
Задохнулась Марга. Глотнула тяжело. Что говорить, коли и так ровно насквозь видел.
Калина вдруг взмахнул рукой с подсеком, подступил:
— Говори, дуреха! Говори!
Марга зажмурилась, отвернулась, втягивая голову в плечи. Мстилось: вот, ударит. Но Калина не ударил.
Остановился.
И тогда Марга сказала:
— Чага.
Так было. Березыня-матушка, Сто Мах-батюшка. А Чага, зверь лютый, зверь вышний, зверь хыщный, находил всегда сверху, валился, черной тучей садился, опутывал березки-кормилицы...Тянула Чага чрез них все, что Сто Маху пожертвовали, чем напитали чрез утиное горлышко, тянула, пока все ниц лежали.
И Марга так лежала: головой в мягкие листья, прижималась лицом к сырой земле, чуяла, как дрожит она, Березыня-матушка, точно телок...
Рассмотреть Чагу толком не случалось: была она ровно вата березовая, мятая, черным клубом...
— И часто она к вам наведывается?
— Раз в пять лет, — Марга вытерла рот, глаза. — Сперва будто бы клочочки шерстяные по небу тянутся, потом во едину кудель сбиваются. В Чагу.
Давно бы пожгли-повырубили бы их да вместе с березками, если бы не прыгала Березынь. Марга, подходя ино к самой опушке, видела всякий раз разное: то селение на угоре, то городище вдали, то болотье в брызгах ягодных, а то заполье с околотком, черную щетку раменя. Дымом костряным тянуло, навозом, цветами, торфом...Живым.
Смотреть Березыня дозволяла, а из себя не пускала. Марга пыталась, да без толку.
— Значит, здесь вы ее чагой прозвали? Что же...сходство есть. Отрицать не буду.
Марга подняла голову, взглянула прямо.