А многому и сам изучился, своей головушкой дотумкал. И вроде летами меньше, а больше разумел, чем Шпынь по темноте своей.
Как он животину понимал, Шпынь кажный раз диву давался.Что у кого болит, на что кто жалобится — все разбирал. И ведь не только мелочь пользовал: у наместника коня вот выправил, когда уж забивать жеребца хотели, у хозяюшек иной раз коровушек сберегал, телят пару раз принимал, а сколько псов да котов вылечил — без счета.
Самое чудесное было, когда у семьи хлебопека под половицами пчелы поселились. Так Милий не стал губить крылаток, окурил из дымаря, голой рукой половину в новый улей отсадил, матку туда же, а остальные сами мало-мало перебрались. Так сберег пчелиную семью от огня, от разорения.
Шпынь, конечно, всюду за другом шатался. Ходили вместе: белый, чисто одетый сынок Секача-Самовита, с глазами горящими да руками работящими, а за ним, за правым плечом — Шпынь, жердина-жердиной, виски бриты, глаза сердиты, из той породы, что об колено не переломишь, топором не перешибешь.
Ладно жили, ни с кем так близко Шпынь прежде не сближался, сердцем не прикипал, а все же смутно на душе было. Тревожно.
И радовался он умению товарища, и гордился им, а тоска нет-нет да и клевала-щипала: сам-то он никак к одному месту прибиться не мог, по себе призвание сыскать.
Вот Секач-Самовит — дереву всему мастер; Цара-Кривозорка — дом в кулаке держит, хозяйствует; чаруша рыжий — всякое прозревает-истребляет; Милий — зверям помогает…
А он вроде как и не к чему. Рядышком терся, а по себе ли дерево клонил? Может, правду матка рекла — пятый, ненадобный? Найдет что на Секача-Самовита, так одним мигом и турнут, с сумой под оконья.
— Мне в подклет спуститься. — Милий потянулся, лицо с устатка потер. — Кашу на ночь запарю…
Для зверей Секач велел отдельное жилье поставить. Хороший теремок вышел, теплый, с окошечками, не кажному человеку доведется в таком живать.
— Так я с тобой, вместе скорее управимся, — свел брови Шпынь.
— Да я и один недолга, всего возьму что зерна пару жменек…
— Ага, чтобы эта жаба злокипучая опять тебя о стенку волохала?!
— Добро, вместе так вместе, — вздохнул на это Милий, поежившись.
Пошли, друг за дружкою. Милий держал светец, чтобы и другу дорога видна была, и самому не навернуться.
Светцы эти батюшка евоный из лесов своих привозил: вроде как черепки, а чиркнешь по таковому — занимается узким злым огоньком, что глаз змеиный. И долго-долго может так светить, и не греет, не обжигает.
Самовит управил для светцов этих кубышки отковать ажурные, навроде шариков. По всему дому рассадил.
В глухом подклете и по солнышку было неприютно, а уж вечером-ночью — того паче.
Пока Милий из короба зерно в миску ссыпал, Шпынь позевывал, светец держал, по сторонам бдил. Все знакомое ему было. Мышей — и тех не водилось, серые-полосатые постой да лечьбу усердно отрабатывали.
Шуршало зерно, но уловил вдруг Шпынь острым ухом — застрекотало в углу, где бочки порожние ставлены. Вытянул шею и светец. Огонек тут и понурился, будто в кулаке его сжали. Шпынь пригляделся. Темным-темно, ровно дыру в стене пробили. Оттуда, из дыры этой, колодезем, погребом потянуло.
И тени их не так ложились, а как если бы другое что тень ту отбрасывало…
Похолодела спина, свело загривок: так бывало, когда за углом лупеж поджидал.
— Пойдем-ка, — сказал хрипло, прочь потянул за руку Милия.
Милий глянул на друга, спросить хотел, но лишь кивнул.
Только к лестнице шагнули, как затрещало-застукало в стенах, зашуршало, бочки с грохотом разлетелись, точно кто дюжий их толкнул.
Милий ахнул, Шпынь, хоть сам перепугался, пихнул его в спину, к лестнице.
— Давай! — крикнул.
Милий мигом взлетел, Шпынь за ним. У двери обернулся Милий, поглядел поверх плеча друга, и вдруг — выплеснул все зерно, а следом мису швырнул.
Шпынь почуял, как по затылку, по кончикам волос, ровно кто мазнул — не поспел дотянуться, спугнули…
Вылетели из подклета, дверь захлопнули.
Друг на дружку уставились.
— Явилось-таки, — сипло сказал Шпынь.
Милий кивнул, стряхнул с него приставшие зернышки.
— Думаешь, опять вылезет?
— Да кто ж энто пугало знает…
Шорхнуло по стене.
Обернулись: на глазах их древесные узоры-разговоры потекли, перемешиваясь, собираясь воедино, потянулись с хрустом, со щелканьем прочь от стены…
Светец испуганно затрепыхался-забился и издох, а следом за ним — погасли в доме все огни.
Милий и Шпынь завопили, вцепившись друг в друга.
На второй этаж с первого две лесенки вели, сразу на галерейку выводили. Туда парни и взлетели, себя не помня.
Как не навернулись впотьмах, одна Коза знает.
Счастье, что Луну подняли, светом в окошки брызгало: не совсем мгла.
Навстречу им уже чаруша с Царой бежали-поспешали.
— Что развизжались, как свиньи колотые? — зло закричала дева. — Чего, ну?!
— Там, — выдохнул Милий, — там, оно, вылезло…
Чаруша же спрашивать не стал.
В руках у него какой-то чудной огонек был, будто в округлом берестяном туеске с ладошку: сам сидел, сам глядел. Далеко тот огонек бил, и ярко. Чаруша им по лестницам поводил, по стенам, на лестницу прошел.
Нахмурился.
Повернулся к парням. Шпынь все Милия пытался прикрыть от неведомой опасности, к стене жал, а Милий, напротив, от стены той отпехивался что кот, купанию-полосканию злой противник.
— Оно в застенке живет! — выдохнул, справившись с прыгающими губами. — Из дыры вылазит!
Цара тут вовсе из терпения вышла:
— В какой еще, мать перемать, дыре?! Я щас вам обоим так повылазию, так ласкану, неделю сидеть не сможете!
У Шпыня же дух занялся, язык заморозило — за спиной у чаруши, веником-веретеном, медленно встало это…это…
Тот, зачуяв, круто обернулся, вскидывая огонек и — Шпынь глазам не поверил — железо! Махнул, отбрасывая пакость от себя: сущ застонал, точно ветки в пучке переломило, и в падении чарушу зацепил.
Рыжий не удержался, навернулся, прямо через перильца.
Цара забранилась, Милий тонко, как девчонка, вскрикнул.
— Убился?! Убился?! — спрашивал, зажав лицо ладонями.
Кости править животным он умел бестрепетно, а на людскую кровь без слез глядеть не мог.
Шпынь перегнулся через оградку.
— Не, ишь, ловко как чебурыхнулся, что твой кот! Матюкается, ворохается. Живехонек, не рюмься.
Ругался чаруша занозисто, Шпыню особо глянулись каустика-езуистика и стержни погружные-нефритовые. Придержал в уме, чтобы было чем козырнуть, коли выйдет случай.
Чаруша, за спину держась, бродил своим огоньком по срубу.
— В стену ушло, — сказал подоспевшей Царе. — Твоя правда, Милий. В стене живет.
— Оба спускайтесь, живо! — рявкнула Цара, беспокойно вскинувшись. — Нечего тут делать, в главном доме пересидим!
Однако, не сбылось: будто в ответ на слова те залопотали-захлопали ставни, сделалось в доме темным-темно…
Вновь ломанулись парни вниз, глаза тараща. На этот раз Шпынь ногу подвернул-таки, но зато от падения Милия сберег, крепко за шиворот держал.
Чаруша да Цара спина к спине встали.
— Видишь теперь, какие дела творятся?! — крикнул Шпынь.
— Признаться, ни сучка не вижу, — процедила Цара.
— А я одну наблюдаю.
— Ах ты, лагирь подколодный! Гляди, взбучу тебя!
— Змеища узкоглазая! — Не отступил Шпынь. — Коли сразу бы поверила, того не случилось бы!
— Знакомая картина, как друзей повстречал, — пробормотал чаруша, перебранку слушая. — А все же, Милий, где у вас запасные огни хранятся? Покажешь? И дверь отомкнуть попробую…
***
Если огни-светцы по себе добыли, из короба, то дверь-ставни отпереть не сладили. Крепко их дом в себе замкнул.