— Однова живем! И потом, я ж тебя не учу в капканы железные не соваться с головой и прочими снастями…
Сумарок выдохнул длинно, фыркнул.
— Ладно, будь по-твоему. Потом коли убивать будет, так ко мне не беги.
— Ого-го, Сумарок! — рассмеялась полным голосом девица, заприметив чарушу. — Вот так так! Свиделись-таки, полюбовничек!
Прыгнула с наскоку, обвила ногами, прижалась горячим, сильным телом.
В шею поцеловала, бесстыдная.
Степан рядом глаза таращил, что кот.
Сумароку и не по чину было от девицы отбиваться, веселой да хмельной, сказал так:
— Уймись, Ильмень. Я тебя с другом мыслил свести… Вот Степан Перга, сочинитель известный!
Иль перевела зеленые очи на басенника.
— А я книжек не читаю, — отозвалась легким смешливым голосом. — Я, Степа, дурочка.
— Вам, барышня, все к лицу, — молвил Степан, не сбившись.
Наклонился, поцеловал ручку.
— Ишь, бесстрашный, котяра, — рассмеялась Иль. — Ну, коли так, пойдем что ли, споем-спляшем, Степушка?
Потянула за собой без спроса.
Степан в охотку последовал, Сумарок только головой покачал с улыбкой. Лихая девица, нечего сказать.
Ярко цветы огненные горели, весело музыка играла. Сумарок думал в стороне остаться, да не получилось: Марга упросила в хоровод ввести, сама еще дичилась в одиночку заходить.
А хороводы тут плели затейные, кружевные. На первую ноченьку самые простые, а на четвертую, случалось, ярусные гарусы ставили, сама Высота да Рога держали-подмогали — кружились люди над землей, ровно птицы.
Взял Сумарок Маргу за руку, ввел в хоровод, что ручейком вился, орясины огибая, а там — подхватили, закружили…
— Что, Сумарок, не примешь братины за знакомство?!
Иль тут как тут: глаза горят, ресницы — стрелами.
Ох, хороша, безумная баламотница, подумал Сумарок в который раз.
— А знаешь что — давай. Мне уже и все равно.
Сказав так, забрал из рук девичьих чарочку, в два глотка выпил.
Ильмень одобрительно засмеялась.
…насилу выбился Сумарок из тягуна-хоровода, отдышаться на бережок вынырнул.
Только отступил, пятясь, как запнулся, налетел на кого-то. Придержали, не дали упасть.
— Прощения просим…
Обернулся на помогателя, да тут же отшатнулся.
— Ну уж нет, — сказал, зашагал прочь.
Кнут, выдохнув прерывисто, пошел следом.
— Сумарок! Постой, дай с тобой перемолвиться!
— Что, даже так? Ты ведь обычно не спрашиваешь, сразу бьешь?!
— Не прав я был. Поторопился, сгоряча… Да погоди ты!
Ухватил за плечо, Сумарок вывернулся, отпрыгнул.
— Не хочет он с тобой, нешто не понятно? — путь кнуту заступил Степан, отчаянная головушка.
Ильмень, дерзко сверкая глазами, встала тут же.
— Иди своей дорогой, паренек, — молвила сладким голосом, улыбаясь.
Сивый смерил ее злыми глазами.
— Ты откуда, кошка драная?
Иль без страха в грудь его толкнула.
— Не подходи, сказано.
— Сумарок, давай потолкуем…
— Нет. Говорить с тобой не желаю и видеть не хочу.
Сивый ударил каблуком — взвились тут огневые цветы до небес, а которые опали, точно морозом прихваченные. Встали из травы тени, махнули темными крылами… Ахнул народ; замерли лозоходы.
— Ты что творишь, бестолочь сивая, — Сумарок метнулся, схватил за локоть кнута. — Не смей, при людях…
— Прошу тебя, дай слово сказать.
Сумарок поглядел на друзей, кивнул устало.
— Добро. Потолкуем.
К реке спустились, где потише было. Вода плескала в доски; играла рыба, лягушки в траве кряхтели — молость, видать, закликали. Рожки по волнам невод златой раскинули. Сумарок это место загодя приглядел: умыться да охолонуть.
С мостков нагнулся, зачерпнул водицы, плеснул в лицо, жар унимая. На голову полил. Кнут недвижно рядом стоял — как марь.
— Слушай, — заговорил Сумарок, не сдержавшись, — я сам хорош, признаю. Но ты мне и слова не дал сказать, сразу налетел. И…
— Помолчи, пожалуйста, — сказал кнут.
Сумарок от удивления замолчал, Сивый же глубоко вдохнул и заговорил.
— Я тебя обидел, Сумарок. И неверием своим, и силой грубой. Сколько живу, столько учусь, а никак не пойдет дураку впрок наука. Страшно мне за тебя сделалось, Сумарок — столько смертей видел, но твою в общий ряд и представить не могу. И под крыло тебя не спрятать, и на веревку не посадить: ты человек вольный, сам решаешь, сам гуляешь…
Сумарок хотел возразить, но кнут остановил движением.
— Я кнут. Ты чаруша. Нам и дружить-то с тобой не полезно. Сколько говорено про это. Мало было цвета вишневого, мало, что едва не прибил я тебя по своей горячности...
Сумарок отвернулся, стал в воду глядеть.
Лежала та зеркальным пластом, лемешным отвалом; в глубине черной Сумарок себя видел, кнута подле.
Ровно в капсуле, подумал.
— Что, — проговорил трудно, — прощаться явился?
Сивый опустился рядом.
Заговорил с запинкой, на себя не похоже:
— Ты когда меня схватил, так ровно вспышка озарила. Я все почуял, что ты чувствовал, все узнал. Страх, слабость… и другое. То, чему названия не знаю, чего не понимаю вовсе, это ваше, это выше… Крепко не по себе мне стало.
— Так что же…
— А после решил — лучше я сгибну, за руку тебя держа, чем века проживу, боясь коснуться.
Вздохнул Сумарок, зажмурился. Как раз забили барабаны истово, застучали, заныли волынки…
Загудел Гусиный лужок.
Сивый молчал, ждал ответа.
Встряхнулся, поднялся Сумарок, развернулся к огням, к теням длинным… Кнуту руку протянул:
— Ну, чего к месту прикипел? Пойдем танцевать!
***
— Чаруша! Каурый! Проснись!
Чаруша вздрогнул, не сразу сообразил, кто да зачем его зовет-кличет.
Уснул мертвым сном, ровно колода — дрых без просыпу. К утру еще и дождик накрапывал, да и наплясался-накружился до одури.
— Что такое?...
Над ним склонялся Калина. Без улыбки обвычной, смурный.
— Беда, чаруша. Пойдем, только тихо.
Сумарок кивнул, покрывало скинул, быстро огляделся. С одного бока крепко спала, в комочек сжавшись, Марга; с другого Иль-разбойница разметалась на спине, что кошка, сладко сопела. Дальше Перга в две дырки свистел.
— Что стряслось-то? — спросил чаруша, когда отошли дальше.
Мормагон обернулся на него.
— Смерть.
Чаруша споткнулся.
— Кто?!...
— Да сам сейчас увидишь.
И увидел. Не сдержал вздох горький.
Ох, Кут, несчастный ты мужик…
— Да как же это… Да как такое содеялось? — причитал головщик, заламывая руки над телом, ничью простертым.
Был головщик — старший над двумя узлами, коим лужок и принадлежал — невеликого роста, тощий, носатый, темноглазый и рыжий, что облепиха. Крутились волосы шерстью ягнячьей, да почему-то все на затылке сидели: лоб с висками плешивели, а бровей, казалось Сумароку, вовсе не было.
Лисоветом назвался.
— Как? И очень просто, — фыркнул Калина, — в темноте налетели, да кистенем али свинчаткой приласкали.
Сумарок склонился над телом. Осторожно потянул за плечо, поворачивая на спину. Вгляделся в лицо, судорогой схваченное. Кость на виске повыше уха была вмята, ровно в самом деле тяжелым ударили.
Сумарок в траву пальцы запустил.
— Смотри, Калина, не кистенем его подшибли.
— С чего так решил?
Чаруша раздвинул мураву, показал камень.
— Прямо под головой, ровно подушка.
Мормагон прихватил себя за подбородок, прищурился.
Нахмурился Сумарок:
— Проверять меня вздумал, мормагон? Не к месту.
— По пятам идти можешь, чаруша? Кровь следить?
— Кровь, думаю, лучше тебе караулить, а я возьмусь следы разбирать.
— Добро.
Странное выходило. По всему, Кут под утро, как улеглось-утихло гульбище, на отдых засобирался. Спустился к реке умыться, а оттуда бегом кинулся, вещи бросив. И так торопился, что на траве поскользнулся, грянулся, да прямо о булыжник расшибся.
— Что же его так сполошило? Не заячьего прыска человек был, чаруша бывалый.