И теперь: пожалуйста! Какой-то придурок называет себя именем моего крёстного, сидя в камере, которая когда-то давно принадлежала крёстному, да ещё и перекидывается в собаку, как и крёстный. От немедленной расправы его спасает только то, что сидим мы по двум разным камерам, и скрутить ему шею прямо сейчас не представляется возможным.
***
Сидел я до поздней ночи под аккомпанемент шорохов в камере №601, которые раздражали и очень мешали думать. Мой мозг и без того кипел, а этот самозванец ещё и не мог себя вести тише с какого-то чёрта. Мешали думать и другие звуки: вяло работающий телеграф, стоны других заключённых, патруль, которого не было несколько дней, а тут вылезли красавчики, и давай через каждые три часа мимо нас каблуками щелкать. Дементоров вот только не было по расписанию: странно, но и к чёрту их. И без них хреново.
Я был злой и честно пытался анализировать ситуацию, как учили Малфой и Долохов. Пытался даже медитировать и выставить окклюменционные щиты, но, повторюсь, я был злой, а потому окклюменция никак не шла, и приходилось строить графики вероятностей и соответствий в той атмосфере, которая была. И вот эти самые графики у меня никак не сходились. Первое: за стеной сидит Сируис Блэк. Достоверность нулевая: чёрт с ней, с анимагией, вдруг он там в болонку превращается? Смерть крёстного я зафиксировал самолично: сам видел, как тот умер, воскрешение невозможно. Идем дальше: другие заключённые. Понятия не имею, откуда они взялись, и зачем их сюда мне посадили. На нервы, что ли, действовать? Нет, оставаться в одиночестве я точно не хотел, но этот тихий шёпот меня уже порядком достал, а мысль рвануть из Азкабана (и не важно с каким итогом) казалось всё привлекательнее. С другой стороны, если это и правда только мой личный бред, и сижу я по-прежнему в пустующем отсеке, то не спасет меня и побег — от себя не убежишь. Остаётся надеяться, что это Азкабан на меня так влияет, и за его стенами будет легче. И вопрос к самому Азкабану, конечно же: а та ли это тюрьма, в которой я был всё время своего заключения? Камеры хоть и были пронумерованы правильно, но вот сама моя камера была чьей угодно, но не моей. Вопреки убеждениям многих, обжиться можно было и среди голых стен. Те стены, которые окружали меня сейчас, были больше похожи на камеру, в которую привезли меня впервые ещё сопливым мальчишкой, чем на ту, какой она была спустя годы моего прибывания здесь. Например: куда делся «календарь» со стены и прочие мои «записки», выцарапанные на камне?
И висел открытым самый главный вопрос: что за чёрт сидит за стеной? Ориентировочно я пришел к двум выводам: или это подсадная утка, или я сошел с ума. Оба варианта мне не нравились. Если это утка, то Министерство просто поменяло стиль слежки за мной, что уже дало результаты: как анимаг я спалился (и плакал мой побег). А если я сошёл с ума, то это печально, ибо мне нравились мои мозги, что бы о них ни говорил Снейп, земля (или вода) ему пухом.
— Тук-тук, сосед, — послышалось за стеной.
— Чего тебе? — пробурчал я, не заботясь о том, услышат ли меня. Услышал, блин.
— Проверяю, не сдох ли? — хохотнул «Сириус». — Обычно ты весь день орёшь и ноешь, а сегодня какой-то тихий. Умирать собрался, что ли?
«Не дождетесь, сволочи!» — зубы сами собой сжались и скрипнули, а кулаки зачесались: уж очень сильно манера говорить этого персонажа напоминала оригинал. Хочешь поиграть, собачка? Хорошо, мы поиграем, но по моим правилам.
— Мистер Бродяга облезет от такой щедрости с моей стороны, — завернул я сквозь зубы в стиле Мародеров. Если руку к этому приложил Дамблдор, то утка ответит, если только Министерство, то проколется сразу же. Честно говоря, ляпнул я это только из соображений поиздеваться, и на дальнейший диалог, который случился, никак не рассчитывал.
— Спешу вам сообщить, мистер Ублюдок, что мистеру Бродяге такое счастье не грозит, даже если вы будете подыхать по сто раз на дню, — ответ был быстрый, без задержки, с характерным лающих смешком. Утка была хорошая, дамблдоровская, даже не задумывалась над ответами. Один вопрос: с какого это чёрта я — мистер Ублюдок? Он там совсем оборзел за решеткой и вне досягаемости?
— Мистер Как-вы-там-меня-назвали интересуется самочувствием мистера Бродяги и уточняет, на какой стене он оставил последние мозги, называя его так?
— Мистер Бродяга сокрушается над состоянием памяти мистера Ублюдка и выражает искренний протест, что мозги мистера Бродяги как раз-таки в порядке, а вот у мистера Ублюдка всё уже плохо, если он задает такие вопросы.
Сказать вам честно, я понял, что ничего не понял. Мой внутренний Малфой, помогающий с анализом данных, самозабвенно завис, пытаясь осознать, с каких таких пор я стал незаконнорожденным.