— Ты в порядке? — вполголоса спросил Малфой, прислоняясь плечом к решётке и оказываясь ближе. Так, он что, Фаджа включил? И почему-то вдруг очень не вовремя у меня резко начала болеть голова, а Малфой больше раздражать, чем интересовать. Да и этот манёвр с приближением… поморщившись, я чуть отступил, складывая руки на груди.
— Как ты здесь оказался? — проигнорировал я его вопрос и задал встречный.
— Пришел с Министром…
— Я не слепой, я видел, с кем ты пришел, — я с ходу прервал его. — Я спрашиваю, зачем ты здесь? Ты не ожидал увидеть меня, я тоже не ожидал увидеть тебя. И, кажется, ты здесь задержался по делу, а не ради светской беседы. Где у тебя там вопросы, на которые надо ответить?
— Ты не рад меня видеть? — Малфой казался растерянным, но голова болела, и хотелось скорее отослать его прочь и прилечь на жёсткую солому, чтобы в тишине обдумать его внезапное воскрешение.
— Не знаю, — честно признался я.
Он как-то чересчур понимающе кивнул, улыбнулся и достал из кармана мантии свиток и Прытко пишущее перо. Вопросы в анкете были скучными и обычными: вкусно ли кормят, удобно ли в камере, какие инновации можете предложить. На каждый вопрос я давал Малфою честный ответ: кормят хреново, соломы мало, мыться негде и так далее. Короче, господин Министр, требуем кресла, кровати и столы, обширную библиотеку, отдельный санузел, поход к мадам Малкин, а ещё — волшебные палочки! Получите, распишитесь, и нет, губозакаточную машинку оставьте себе, благородно отказываемся от такого дара в пользу Министерства. А чего они хотели от заключенных Азкабана? Восторгов и писков о том, что Азкабан — самая комфортабельная тюрьма Европы? Да трижды ха-ха! «Сириус», слушая мои ответы у себя из-за стены, форменно давился смехом, несмотря на явную нелюбовь ко мне лично, и пробовал дополнять, но перо строго строчило только мои слова, а соседа даже пару раз клюнуло, когда он пытался спорить со мной по некоторым пунктам. Малфой слушал меня и бледнел.
— А лекарства? — задал он последний вопрос. — Ты получаешь лекарства?
— Последний раз колдомедик был тут, вроде, с неделю назад, — попытался вспомнить я. — И нет, никаких зелий, если ты об этом.
— И как ты себя чувствуешь? — он побледнел… посинел даже. А, ну да, точно «Риу» же насквозь больной был, а я-то и запамятовал.
— Прекрасно себя чувствую, не бери в голову, — я махнул рукой на Малфоя, развернулся и ушел на свою солому, растягиваясь на холодном полу и закрывая глаза, с блаженством ощущая, как головная боль тихо отступает.
— Риу…
— Люк, — оборвал я его, приоткрыв один глаз и глядя на него. Сокращение его имени, которое я привык использовать здесь, вырвалось как-то само собой. — Спасибо тебе за газету. Да и вообще, за всё спасибо (особенно за то, чего ты не помнишь и не знаешь — годы соседства в Азкабане). Я рад тебя видеть, и ты даже не способен оценить, как сильно (особенно с учетом твоей смерти). Но сейчас: будь другом, иди дальше. Хорошенького понемногу. Я в полном порядке, если тебя это интересовало.
Малфой слушал молча и спокойно, меня же с каждым словом начинало всё сильнее колотить. Сложно ли видеть живым человека, с которым ты в Азкабане за столько лет побратался, который тебя столькому научил и которого ты похоронил? Да, сложно. Когда я увидел Малфоя сегодня здесь с самого начала, это было как снег на голову, и вот, спустя какое-то время общения, этот снег начал таять и течь холодными ручьями по моей спине. И мне стало страшно, очень страшно: Малфой живой. Внешне один в один, каким я его помнил ещё будучи школьником, внутренне — тот самый, с которым я здесь сидел. И мой мозг, слабо реагировавший на существование «Сириуса» за стеной, как на недоказанный факт, вдруг обнаружил другой объект для исследования, который можно «пощупать» и протестировать. Живой Малфой пугал даже больше, чем живой Сириус. Может быть, я просто не успел привязаться к крёстному как следует, а может, всё дело в том, что я до сих пор не могу посмотреть в глаза своему соседу. Что будет, когда я это сделаю и осознаю, что он тоже живой? Что они теперь все живые? Что третий график вероятности «Путешествие во времени» имеет право на жизнь?
Я закрыл глаза, не в силах больше смотреть на Малфоя, и мысленно умолял его убраться отсюда поскорее и подальше. В медленные удаляющиеся шаги я вслушивался, как в течение собственной жизни, как в свой пульс. «Только материальные люди способны топать, — думал я. — А значит он живой». Живой Люциус Абраксас Малфой, можете себе представить? Я прокручивал сквозь себя эту фразу по кругу и старался глупо и по-детски не зареветь: сукин сын, я скучал по тебе, мне не хватало твоего тягучего голоса, рассуждающего о расписаниях дементоров или обсуждающего последние новости телеграфа, разъясняющего мне тонкости какой-нибудь науки. Люциус сидел прямо там, где сейчас «Сириус», и я не мог видеть его. Он был голосом, к которому я привязался, и который слышать сейчас было выше моих сил. Эти мрази сюда бы ещё Уолдена с Тони притащили за компанию, я бы вообще стёк перед ними на колени, поверил бы в бога и принял постриг. Звёздочка яркая, звёздочка светлая… что же ты натворила?