Вот такая вот история Гарри Джеймса Поттера, рассказанная ночной звезде на чёрт знает каком году заключения — сбился я со счета. Хотя, какой я теперь Гарри Джеймс Поттер? Я уже давно узник №602. Кстати, звёздочка, а ты в курсе, что в соседней камере, которую в мою бытность занимал Люциус, сидел не кто иной, как Сириус Блэк? Ирония судьбы, а?
Звёздочка яркая, звёздочка светлая, я не уверен, что сегодня тридцать первое июля, но, кажется, что лето, поэтому исполни мое желание в этот день рождения: я даже тортик в пыли нарисовал, видишь? Уолден, Тони, Люк — все они уже в лучшем мире, а я здесь один остался, и шансы мои не сойти с ума равны уже нулю. Звёздочка яркая, звёздочка светлая, исполни моё желание в этот час: отпусти меня из этого мира, я хочу вслед за всеми, кто был мне дорог: за моими соседями, за Сириусом. Я хочу закрыть глаза и открыть их рядом с ними. Хотя бы извиниться, что ли?
***
Конец июля. Азкабан. Камера № 602. Пятнадцать лет назад.
Холодно.
Хоть печку наколдовывай, да только магии во мне всего ничего осталось. Дементоры, кажется, высосали из меня всю, какую я только имел, превратив почти в сквиба — самому противно. Но мне не жаль моих способностей, нет, не дождётесь! Если я сумел достичь задуманного — мне не жаль, мне больше незачем.
Больно, нестерпимо!
Нестерпимо не столько от стен тюрьмы и мрачного присутствия дементоров, сколько от незнания: чем всё закончилось? Расскажите мне хоть кто-нибудь, что случилось с этим чёртовым миром с момента моего заключения сюда? Было ли все зря? Мы проиграли или выиграли? Я слышал от соседей, что Тёмный Лорд пал… я слышал, что он бессмертен. Мерлин, я запутался и уже не могу понять, что с ним произошло. Наверно я сошёл с ума? Я пытался считать время, но давно сбился. Я пытался говорить с соседями, но толку от них ноль. Телеграф Азкабана сюда почти не добирается, и я уже прорву времени один в изоляции без достоверной информации. Просил редкие патрули тюремщиков рассказать мне о последних событиях, но всё, что получил от них, это побои и проклятья…
Бесполезно.
Я ещё не верю в это, но знаю, что уже почти умер. Мой кашель усилился, и мне перестали давать зелье. Я не идиот, я понимаю, что это значит. Я бы покончил с собой, лишь бы не ждать беспомощно конца, но мне не хватает духу: смешно звучит, я умираю, но все равно из последних сил цепляюсь за эту пародию на жизнь. А в груди становится тяжелее с каждым днём, как будто кто-то постепенно наполняет её свинцом, и я уже давно откашливаюсь только кровью. И, Мерлин, каждое мгновение медленно, но верно превращается в одну сплошную боль: от разрывающего кашля, от тоски, от неизвестности.
Кашель… Гори все адовым пламенем, когда же это закончится? Не могу остановить этот проклятый кашель, прости меня, отец, прос…
Холодно, дьявол, как же холодно!
Глава 1, в которой Азкабан уже не торт, верните меня обратно
Очнулся я на животе и с мыслью, что давненько у меня не болела голова так, как сейчас: качественно и со вкусом, упорно раскалываясь на части, но из раза в раз безуспешно, а потому процесс повторялся и повторялся со всё большим усердием. Да ещё и новое, непривычное для меня ощущение, как будто грудь разрывается, а меня изнутри нашпиговали кучей игл — неприятно и жутко-мерзко.
Откашливаясь и проклиная всё, на чём свет стоит, я кое-как перевернулся на бок: тело болело, голова трещала, легкие матом крыли, шея затекла и ныла, двигаться в целом было мягко говоря не очень. В первый раз в жизни я с тоской вспоминал недоступное мне больничное крыло Хогвартса и мадам Помфри. А ещё плясала мысль, что я-таки идиот, который совсем свихнулся со скуки и решил пойти по стопам МакНейра. Тёмные разводы на стене дополняли картину мира и намекали, что я недалек от истины.
Немного отлежавшись, я перевернулся на спину, закинул руки за голову и растянулся на сырой тюремной соломе, стараясь расслабиться. Холод пробирал до костей, но я привык к нему, равно как и к неизменному бренду Азкабана — дементорам. Которых, кстати, к моей удаче где-то чёрт носил.
Серый потолок освещался узкой и блеклой полосой света, а в самом окошке (вернее, в той его части, которую я мог отсюда лицезреть) виднелась та самая звезда, которой я изливал душу некоторое время назад — Сириус из Большого Пса. Совпадение или шутка Дамблдора, который любит символизм, но отсюда это созвездие видно хорошо. Ну, как хорошо? Над Азкабаном часто тучи, однако, когда их разгоняет ветер, Сириус — одна из немногих звёзд, которые я могу видеть. Да и то, без Люциуса в соседней камере я бы сам никогда не догадался о том, что за звёзды вижу. Говорила мне Гермиона: «Учи астрономию!» Но я ведь кто? Великий Гарри Поттер. Учил я, ага, как же, зачем великим Гарри Поттерам такой низменный предмет, как астрономия? Мне вспомнилось, с каким остервенением она пыталась вложить в мою лохматую голову хоть что-то, и я тоскливо рассмеялся: канули в лету те счастливые денёчки.