Почесав нос и не придумав ничего лучше, я кинул на пробу:
— Эй, там, за стеной?
Шевеление и бормотание на мгновение прекратились, но только для того, чтобы через секунду в лучших традициях незабвенного эльфа с площади Гриммо рассказать мне кто я, откуда и какого цвета моя кровь. Такого бреда от своего собственного бреда я не ожидал и даже почти обиделся, но решил всё же уточнить:
— Кикимер, ты что ли? — должен же я иметь представление о том, с кем говорю. Если мой персональный бред решил принять вид домового эльфа Вальбурги Блэк, я не против. Да он и не худший вариант, вот от Добби я бы честно отказался, не в обиду Малфою. Хотя, в какую там обиду, если он сам отказался? Он поймёт.
А вот за стеной как раз не поняли и обиделись: маты посыпались отборные, громкие и ничем не прикрытые, так что и дальше по нашему отсеку (коридору одной из стен треугольной призмообразной тюрьмы) тоже полились рекой ругательства от других заключенных. Да и не только по нашему: с коридора примыкающей стены их было не меньше, так что я поспешил забиться в самый дальний угол своей камеры. Тело, обалдевшее от такого развития событий не меньше меня, дипломатично заткнулось и перестало болеть, дружески простив мне тёмные разводы на стенах, и тряслось крупной дрожью панической атаки: что, мать вашу, происходит? В нашем отсеке не было заключенных кроме меня и трёх моих соседей: большинство Пожирателей наградили поцелуем, от которого отмазалась лишь горстка счастливчиков (да и то вопрос: счастливчиков ли?). В соседнем народ сидел, но я их толком не знал (это были кто-то из тех «стариков», кто сидел в Азкабане, когда я ещё ковырял в носу в школе), а они не горели желанием знакомиться с идиотом, по чьей милости снова оказались тут через полгода-год (сколько там, я забыл уже) свободы. Плюс, там были больше иностранцы, привлеченные Волдемортом в Великобританию для «правого дела», а я за годы Азкабана только во французском от Малфоя нахватался, да в русском от Долохова, но всё по верхам, так что испанцы витиевато слали меня, а я только ушами хлопал и ничего не понимал.
Но вернёмся во время настоящее продолженное: сижу я, значит, теперь в очень даже оживлённом отсеке, где ругань льется на понятном мне английском языке, знакомом с детства, соседний отсек матом кроет не хуже, громко и внятно. Но ведь быть из этого ничего не может, не так ли? Ещё вчера здесь никого не было — в моём отсеке, а в соседнем примыкающем — зарубежное население. А теперь везде толпы, да ещё и англичане. Что, так-перетак, происходит-то, а? Люди, вы кто? Азкабан, где я? Мне было неясно от слова «совсем», что случилось, но что-то случилось явно, потому что был я или не в своей камере, или не в своем Азкабане (потому что по номеру камера вроде бы моя). И если я не там, то где?
А народ тем временем разошелся и уже барабанил металлической посудой по прутьям. Не разбирая, кто прав, кто виноват, заключенные крыли матом неизвестного нарушителя спокойствия, потом друг друга, потом Министерство, которое оказывает услуги орального характера директору Хогварста, потом… А потом был суп с котом, потому что пришёл патруль тюремщиков, и огребли все: пятикратная нагрузка дементоров на наш этаж. Я слышал о тройной от МакНейра, но вот о пятикратной ещё не доводилось. Подумать только, пять отрядов дементоров: если к утру нас не выпьют досуха, то мы везучие до чёрта. А когда телеграф сообщит тюремщикам, из-за кого начался сыр-бор, огребу уже я или мой сосед. Хорошее начало знакомства, правда?
***
Телеграф сработал исправно и ожидаемо указал на камеры 601 и 602 вместе взятые. Через несколько дней с утра пораньше два патруля (по одному на камеру) выступили в роли будильников и устроили нам пробуждение Круциатусами. Я знал, что тут это обычное дело, но раньше на своей шкуре не испытывал, не приходилось. Все как-то предпочитали избегать подобного контакта с Мальчиком-который-выжил (я же или Герой, или новый Лорд — вдруг сбегу или мифической беспалочковой Авадой швыряться начну?), так что, даже если виноват был я, отдувались за меня МакНейр, Долохов или Малфой. Я ужасно переживал, что они обидятся и перестанут со мной говорить за такое, но размазанный по полу МакНейр только отмахивался: «От Лорда и похлеще прилетало, а эти так — разминка. Как стая комаров: неприятно, но терпимо». Теперь же мне довелось на собственной шкуре испытать, что за «комаров» терпели мои соседи просто потому, что рядом был заперт Гарри-чёртов-Поттер. Что я могу сказать? Мои старые соседи были мировыми мужиками, земля им пухом, и я не зря кидался на прутья решетки, крича, чтобы их оставили в покое. Вернее, зря-то зря, но прав был всё же я: Круциатус и в Африке Круциатус. Что ж, с крещением меня, первым круциатным азкабанским крещением: неприятно, а что делать? И если предположить, что у меня сейчас в камере напротив нарисовался бы сопливый мальчишка, то, наверно, и я бы брал на себя все его оплошности, лишь бы ребенка не трогали: я-то уже старый матёрый узник, с меня всё как с гуся вода. Наверно.