— И тебе того же, — вяло ответили несколько голосов, особо не отрываясь от своих дел.
— Что ж, побачим, шо ты за казак, — произнес Фесько, гладя прокуренные усы.
— А как кличут то тебя, хлопец? — спросил незнакомый мне казак
— Звать его будем… — хотел ответить Фесько, но я перебил его и сказал громко. — Сиромаха.
В моем голосе прозвучали нотки гордости. «Да, Сиромаха», — повторил это я уже для себя, мысленно.
— Хорошо! — послышались голоса. — Эх, голытьба блаженная.
«Это не про меня», — пронеслось у меня в голове. — «Я же не такой!»
Глава 4
С этого дня началась моя новая жизнь.
С чистого листа: в другом времени, в другом месте, да еще и в совершенно другом теле.
Мое новое имя, точнее сказать, прозвище — Сиромаха — закрепилось за мной надежно. Честно сказать, по началу оно мне совершенно не понравилось. «Что еще за серый Маха? Неавторитетно. Нет жизни. Физика Маха знаю: принципы, конус, число. Про серого Маха никогда не слышал.» Но деваться некуда, и спустя какое-то время, я свыкся с ним и уже охотно, как будто меня, так и звали с рождения, отзывался на Сиромаху. Даже морщиться перестал.
Жизнь в Сечи имела свой ритм, свою специфику. Все было подчинено строгому военному распорядку. Казалось, что даже собаки имели склонность к военным хитростям, которые мне, как и нескольким другим новобранцам, также определенным в сотню Фесько, приходилось познавать день ото дня. Казарм, которые я ожидал увидеть, здесь не было. Вместо них казаки строили хаты, в которых определялись по нескольку человек. От этих хат вели неширокие дорожки, сходящиеся в едином центре — майдане или площади. Здесь было обустроено что-то вроде помоста. Когда проходили общие сборы, то на этой импровизированной сцене располагалось все воинское начальство: Атаманы куреней, главный Атаман, писарь и непременно священник — не высокого роста, рыжеватый старик. Бодрый на вид. Потому что стариком его можно было назвать лишь условно. Не смотря на свой рост, поп был коренастого телосложения и время от времени любил участвовать в потасовках, которые устраивали сами казаки. От скуки. И без особого повода. Участвовал этот служитель веры в драках довольно успешно, давая тумаков казакам от души, приговаривая, когда очередной раз его кулачище задевал того или иного соперника:
— Вот тебе и раз! Вот тебе и два! Вот тебе и три! Бог любит троицу. А значит теперь я тебе грех отпустил. Не греши боле, бестолочь.
Куренного Атамана Якова Колбасенко, я видел редко. Но вот с Фесько, своим сотенным, встречался каждый день, а то и по несколько раз на день. Он строго следил за подготовкой новичков, в число которых входил и я. И, кажется, специально мне удваивал нагрузку, придумывая всякие каверзны и хитрости.
Я стал понемногу понимать речь казаков и сам говорить также, как говорят они. Все же, видимо, генная память существует — особых затруднений не было. А, может, у меня просто способность осталась к языкам. Все-таки за плечами «вышка» и, как папа говорил про остальные мои дипломы, три коридора. Поучиться в жизни пришлось не мало. Поэтому, как — то само собой получилось, блаженным меня больше не называли, и больше подтрунивали над возрастом, как над парубком старшие и более опытные товарищи.
Помимо физических упражнений, включавших в себя гимнастику, лазание через различные препятствия, перенос тяжестей и борьбе, нас обучали владению всеми видами оружия. От боевых длинных кнутов-батюгов до всевозможного холодного и огнестрельного оружия. Саблей, точнее шашкой, в которой было существенное отличие, я научился владеть быстрее всех своих сотоварищей, а стрелять я умел и раньше и довольно неплохо. Служба в армии в качестве офицера, принесла свои плоды — «калаш» и «макар» были моими любимыми спутниками на каждом занятии на стрельбище.
Пролетела неделя или дней десять, как я попал в Запорожскую Сечь. Все шло своим чередом, и я уже почти привык к новому ритму моей-чужой жизни, пока не наступил тот самый день. Я бы назвал ее точкой невозврата.
В тот день, как обычно, после утренней силовой гимнастики наш отряд новобранцев отдыхал. Предстояла еще огневая подготовка и рубка шашкой. В предвкушении этого занятия, я с одним из моих новых товарищей, втыкали в землю высохшие стебли камыша. Они как нельзя лучше подходили для рубки шашкой. Если удар выверенный, с замахом и оттяжкой, то срез получается ровный и срезанная половина стебля не отлетает в сторону, а падает почти вертикально к половине, торчащей из земли.
— Вот подрастем и окрепнем и саблями махать станем! А то и ятаганами! — шептал мой товарищ, увлеченный занятием. Пот уже градом катился с его лица. И падал на землю при каждом наклоне. Я неопределенно хмыкнул, но ничего говорить не стал: что-то я в будущем ятаганов не помнил, а вот шашки верой и правдой послужили не в одной войне.