Я задохнулся, пристыженный чужими словами.
— Да я… — попытка оправдаться закончилась, не успев начаться.
— А ты, шельма, мне вопросы задавать пытаешься о том, как можно было избежать этого испытания! Думаешь, махать шашкой — это уже быть казаком? Отвечай!
— Прости, дядько Фесько, ибо грешен я в своих домыслах нерадивых, — искренне извинился я, шепча слова, поняв, что перегнул палку. Рука непроизвольно перекрестилась, подтверждая искренность сказанного.
На удивление, сотник не упрекнул меня за «дядько». Наоборот, посмотрел по-отечески и сразу смягчился:
— То-то, прости! Для тебя, дурня, все это. Ты на Сечи сколько?
Я пожал плечами, мол мало. Не скажешь же ему, что для меня каждый прожитый день, как маленькая жизнь.
— Вот именно! Совсем ничего. А уже удостоился испытаний, о которых новички только мечтать могут. Не можешь понять, что, только пройдя все это, — Фесько обвел рукой в воздухе полукруг, — ты станешь истинным воином и с честью будешь принят в братство сечевое.
Каждое слово моего наставника отдавалось внутри меня, будто колокол на церкви родном моем поселке. И с каждым таким воображаемым ударом, во мне рождалось нечто новое, не испытываемое до селя. Я не мог пока понять, что именно, но постепенно приходило осознание того, что я становлюсь причастным к чему — то великому, таинственному и могучему.
— Прости за ради Христа, — вырвалось у меня изнутри. Я сам удивился той интонации и тому чувству, с которым это было произнесено. Возникло ощущение, что все сказанное мною, относилось не к совершенно чужому человеку, о существовании которого я дней десять тому назад и не знал вовсе, но к близкому и родному, брату, другу, в общем к тому, кому отдал бы последнюю рубашку. Сотник посмотрел мне в глаза. Взгляд был серьезным, но в этом взгляде я почувствовал ту заботу, что проявляет наставник о своем нерадивом ученике. Он протянул мне руку, насколько мне хватило сил, я пожал ее, и мы обнялись по-мужски, крепко.
— Бог простит, Сиромаха, и ты меня прости, — ответил сотник и тут же добавил. — Но по-иному, сам понимаешь, никак нельзя. Или ты или тебя. Другого не дано.
— Я понял, дядько Фесько, — сказал я уже более уверенно, тем более что со стороны сотника насчет обращения «дядько» претензий не слышалось, как раньше. Значит я не зря барахтался в холодной воде и действительно заслужил расположение такого бывалого воина, как сотник Фесько.
— Все, хлопче, пора до Нэньки, — распорядился мой наставник, гася улыбку в усах. — Темнеть будет скоро.
Голос у него вновь приобрел строгие нотки. Но мне это даже нравилось. Теперь я осознал, что за новые ощущения возникали в моей душе. Такое чувство рождается, когда человек побеждает свой страх. Тебя уже не страшат ни заросли, колышущихся от ветра кустов, за которыми может прятаться враг или дикий зверь; ни бурные воды Днипро-Батьки, с которым ты практически боролся, выгребая свою жизнь из леденящей душу стихии, да и (не приведи Господь, конечно) Жадан с его любимым удлиненным, с металлическим наконечником батюгом, тоже казался теперь не таким уж грозным, как рисовало его мое воображение. Это чувство росло во мне, словно дерево. В этот момент хотелось выхватить шашку и помчаться вперед, к тем самым кустам, где по словам Фесько год назад сидел отряд турков. Врезаться в него с лету и рубить, рубить наотмашь. Но мозг мой все же упрямо тормозил мои порывы, отдаваясь тяжелым эхом мыслей в голове: «Ты не мальчишка, чтобы отдаваться на волю чувств! Если похвалили один раз, не означает, что ты уже стал своим! Ты еще не знаешь, что такое настоящий бой, а вдруг трухнёшь, испугаешься, а там и накажут по всей строгости!» И это сработало, как якорь для корабля, как холодный душ в жаркую погоду. Я будто снова оказался в объятиях Днепра. Внутренний голос подсказывал мне: «Не торопись. Всему свое время!» Все хорошо, что хоть я и попал в тело отрока, но разум и душа остались прежними — взрослого, с большим мешком жизненного опыта за спиной, мужчины.
— Знаешь, что самое важное для каждого казака здесь? — нарушил молчание сотник.
Я вопросительно качнул головой.
— Важнее чувства свободы и ощущения того, что Сечь твоя Нэнька, нет для казака! — с легкой ноткой торжественности в голосе, произнес Фесько. — Где бы ты ни был, но Сечь, если ты сроднился с ней, всегда остается с тобой.
— Я буду очень стараться стать для нее родным, — ответил я, не задумываясь долго. — Искренне хочу стать настоящим воином!