— Тише! Ты не один здесь, — сказал мальчик-сосед, прикрыв глаза, всячески не выдавая интереса ко мне. Черты его изнеможённого лица неестественно заострились. «Господи! Да это же лазутчик! Вон как получилось. Может и не лазутчик вовсе? Может, бежал к крепости, предупредить?» Шальные мысли заметались в голове. Я искал оправдание мальцу, тоже оказавшемуся в роли пленника. Хотя пальцы непроизвольно сжались от злости и злобы. Захотелось отомстить. «Не время. Разберись», — успокоил я сам себя.
— Где мы? — прохрипел я, задавая наивный вопрос, который сразу пришел на ум. Мальчик не ответил, весь сжимаясь и плотнее зажмуривая глаза. Я пошевелился, руки и ноги затекли до невозможности. Но только сейчас я ощутил, что связан. Я напрягся, пытаясь расслабить прочную веревку на руках и ногах. Тщетно. Только остатки сил расстаяли.
Тут же, совсем рядом, раздались злые гортанные голоса. Я не видел кто это кричал, но было понятно, что подобные выкрики не предвещают ничего хорошего. Несколько всадников, одетые в легкие кольчуги и остроносые шлемы, быстро приблизились к повозке, завертелись волчками на неспокойных конях. Замахали плетками, приказывая жестами угомониться. Я со страхом смотрел на дикие морды животных, нервно закусывающих удила, на темные лица усатых воинов и не понимал, что от меня хотят. Было ясно одно, что любое движение грозит опасностью. Я не шевелился, парализованный от страха, слыша вокруг злые крики, различая только частое:
— Кючюк курт!!! Кючюк курт!
«И эти называют меня чертом», — пронеслось у меня в голове.
— Не двигайся. Ты их злишь, — прошептал мальчик, чуть приоткрыв глаза и быстро оценивая обстановку. Я успел ему возразить:
— Я не двигаюсь, — но грязный оборванец уже поспешил прикрыть глаза, теряя интерес к происходящему.
Ближайший воин с досадой в голосе что-то прошипел, развернул коня, подъезжая к телеге на расстояние удара плети, но рука его так и застыла в воздухе, остановленная резким, но в то же время хладнокровным окриком. Я сразу узнал подъезжающего к нам всадника. Его лица я не забуду теперь никогда. Именно он взял меня в полон. Теперь я смог разглядеть его получше. В горячке боя у караульной вышки там, в Сечи, было не до того, чтобы оценивать визуально своего врага. Нужно было драться. За себя, за други своя, за жизнь. Но теперь я имел возможность рассмотреть этого воина детально. Хоть на нем и были такие же доспехи и черные усы, свисающие с подбородка, как у всех, но черты лица отличались от товарищей. В руках турок держал большой мушкет и вел себя, как старший, среди остальных. Причем он отличался не столько своим крепким телосложением, которое можно было заметить через кольчугу. Но и сила внутренняя струилась из него, подобно тому, как движется вода на днепровских порогах. Это было сродни вожаку стаи волков, который лишь одним своим внутренним посылом, мог показать свою доминантную роль в стае, чему остальные волки подчинялись беспрекословно. По этой самой причине многие сразу отъехали от повозки с добычей, теряя к ней интерес, стараясь сразу убраться с глаз долой начальства. «Офицер? — пронеслось у меня в голове. — Тот самый, что всех убил? Какой у него авторитет! Видно, как наш сотник, не меньше. У него даже взгляд среди своих вес имеет!». Однако воина с плеткой было не остановить. Видать он никого не боялся и любил поспорить. Выкрикивая знакомое:
— Кючюк курт! — и, то и дело показывая на меня плеткой, он принялся яростно, что-то выговаривать офицеру с мушкетом. На чужие длинные тирады тот отвечал спокойно и односложно. Я бы даже сказал вяло, не эмоционально и с чувством явного превосходства, словно знал что-то. Надменный взгляд старшего воина то равнодушно скользил по мне, то по неспокойному воину, то устремлялся вперед, наблюдая за походным отрядом.
Я признаться думал, что сейчас покажутся лихие казаки с гиканьем, влетят в чужой строй, сметут врага, отобьют повозку и сотрут чужую надменность и злость с усатых, басурманских лиц. И я тогда точно посмеюсь над своим страхом, рассказывая у костра, что я пережил за сегодня, и с наслаждением поплюю в лица пленников, которые поменяются со мной местами.
Ничего, конечно, из этого не произошло. Односложный диалог между офицером, как я думал, и его подчиненным, судя по облику немногим старше офицера, закончился также бесцельно, как и начался. Нервный воин, показав свою перебинтованную ногу напоследок, прокричав что-то особенно злое, умчался в строй. Я самодовольно улыбнулся. Не смог удержаться. Видно его я цапнул напоследок, прежде, чем совсем отключиться.