— Они и есть. Будь прокляты. А твой хозяин главный над ними — баш-эске.
— Хозяин, — протянул я, скептически хмыкая. Самая мысль претила, была необычна, хоть и соответствовала реалиям жизни. — Скорее покровитель или наставник.
Малой словно и не заметил моего вздоха, продолжая:
— Повезло же тебе с хозяином. Такой запросто и евнухом поможет стать. А может сам и окопит! Это же великая честь! Заживешь, как в сказке.
— Э-э-э, — протянул я, внутренне весь поджимаясь и протестуя. Как такое может кому-то в голову прийти?! — Не надо мне такой сказки! И великой чести мне тоже оказывать не надо!
— Будут тебя спрашивать.
— Не надо, — сдавленно прошептал я, на миг представляя, как ко мне подходит офицер, поигрывая саблей, желая оказать мне честь.
А мальчуган, не слыша моего протеста, продолжал развивать мысль:
— Ты-то вон какой …видный. Чернявый, как девчонка. Не то что я. Угораздило уродиться рыжим! Конечно, мне не везет с самого детства!
— Да, что ты наговариваешь на рыжих? — я точно знал двоих, которым по жизни сильно везло.
— Да, что ты понимаешь! — отмахнулся от меня мальчуган. — Что ты знаешь о жизни рыжих?! Меня сразу в рабство в турецкую семью отвезут в янычары поганые готовить будут. Не везет! Никогда не везло!
— Так учить всему будут, — выдохнул я. В душе думая, что чудоковатее я никого не встречал — был бы у меня выбор между евнухом и янычаром. Я бы не секунды не раздумывал.
— Ага. Учить. Дай бог, всего лишь лет пять на поле отработаю. Пока отроком не стану. А до того, как ислам принять придется и говорить, как турок стану, знаешь сколько палок об меня, сломают? И для каждого я вещью буду. А у меня Бог в душе! Какой ислам? Меня мамка во христе родила. Как я отцу в глаза смотреть буду? А, если на поле бранном встретимся? Нет. Не бывать этому.
Руки паренька замерли на уже отполированном боку казана. Песок посыпался из пальцев.
— Вот, что Сиромаха. Бежать я надумал.
— Бежать? — прошептал ошеломленно я. Проклятый тяжелый тазик чуть не вылетел из рук. Мальчонка испуганно вздрогнул.
— Да тише, ты! Уронишь казан — убьют.
— За казан?! — не поверил я.
— За него. — Мальчонка кивнул головой. — Казан у них священен. Вот же ты несуразный, Сиромаха. Словно не от мира сего. Ничего не знаешь! Угораздило же именно мне с тобой в полон попасть. Не везет. Даже притворяться не умеешь. Ладно. Дойду до дома, до хаты родной, а там к казакам на поклон, расскажу им про тебя, может и вытащат, когда заодно и обоз с добром спасать станут. Чуть распрямись и закрой меня от турка.
— Да ты что… — зашипел я, вспоминая визжащего, не контролирующего себя воина.
— Дремлет он, разморила жара, — прошептал мальчуган. Я скосил глаза пытаясь разглядеть за спиной сидящего на корточках воина. Казан в руках дрогнул, и я еле удержал посудину. Посмотрел перед собой, а мальчонка тихо и медленно, спиной назад уже вползал в лесную речушку. Секунда и ушел в воду с головой. Словно и не было его никогда. Не успел я перевести дух, как получил мощный пинок в голову. Падая, вытянул вперед себя казан, закрываясь им. Только турок на меня внимания уже не обращал. Натянув тетиву лука, он медленно водил по водной глади, думая куда выстрелить. Как так? Ведь спал. А сейчас лицо сосредоточенное, словно не допекало его солнышко пару минут назад. Воин выстрелил и быстро побежал вдоль реки.
Я продолжал лежать, прикрываясь казаном. Неспешно на песчаный берег реки вышел баш-эске. Лишь только покосился, на мою фигуру и продолжил дальше наблюдать, как его воин подстреленного мальчишку из воды вытаскивает. Подтащил его, держа за ногу к своему офицеру, бросил, и повернулся ко мне, саблю вытаскивая.
Баш-эске остановил его короткой фразой. И воин недоуменно искривил бровь. Однако послушался, и саблю задвинул обратно в ножны. Теперь мы смотрели на раннего. Стрела торчала из спины мальчика, но он упорно продолжал лезть к воде, оставляя вокруг себя расплывающееся пятно крови. Баш-эске наступил на него сапогом и сказал, не глядя на меня:
— Я сказал, что ты спас казан. Не дал его украсть неверному. Подойди. — Офицер что-то сказал по — турецки и ко мне подошел воин. Осторожно он взял из моих рук казан, а потом не церемонясь, схватил меня за рубаху и резко отправил к ногам своего начальника. Чувствуя расправу и не минуемую смерть, я задрожал от страха. Рядом упала булава. Шипы шара ушли в песок. Я смотрел на потертую ручку, не в силах отвести глаза.
— Надеюсь, мне не надо говорить, что тебе надо сделать? — тихо произнес баш-эске. От лица его исходил такой холод, что я поёжился, но к булаве так и не притронулся. — И ты ведь понимаешь, что с тобой будет, если ты не убьешь неверного?