— Я не могу, — прошептал я. — Никак не могу. Это же ребенок.
— Точно? — янычар презрительно усмехнулся. — Уверен в своем выборе? — Офицер стал медленно поворачиваться к своему бойцу и тот с готовностью, опустив бережно казан в траву, шагнул ко мне. Руки его снова потащили из ножен саблю. Медленно. Целую вечность. Меня прошиб пот.
— Ладно, — прошептал я и взял булаву. Мальчик еще хрипел, но движения его становились медленнее. «Я просто облегчу его мучения.»
— Просто облегчу, — тихо сказал я и, закрыв глаза, представляя на миг тушку кролика, которого мне когда-то приказывал убить Фесько. Много ли надо было мальчишке, почти ребенку. Голова у него всего то чуть больше этой булавы. — Я всего лишь облегчу…страдания. Всего лишь и все.
Твердил я, не разбирая в тот момент сон ли это или реальность. Может сейчас снова вырвется поток оранжевого света и меня вернет в мой мир. К моим друзьям, моей семье. Я закрыл глаза, в надежде на чудо. Лишь тяжелые, замедляющиеся хрипы мальчишки доносились до моего слуха, не оставляя надежд на мое спасение.
— Ну! — гаркнул Омар.
Меня будто самого огрели тяжелым, подхлестывая. От неожиданности я выпучил глаза, как полоумный. Не помня себя, я размахнулся и с силой опустил руку с булавой вниз. Раздался характерный хруст ломающейся кости. В лицо мне брызнула алая кровь и частички мозгов мальчишки. Шипы булавы вонзились в юное тело, как зубы волка в молодого барашка. Кровь, небольшим ручейком, быстро стекала на землю. Мальчуган не издал ни малейшего звука, лишь последний выдох, с шумом вырвался из его легких и он затих навсегда. Я ощущал себя словно в горячем бреду. Кровь, обезображенное тело мальчишки, с которым я еще полчаса назад разговаривал, окровавленная булава в моей руке. Я попытался выпрямиться, не осознавая до конца зачем. Мешала, вонзенная в тело булава. Что есть силы я рванул руку, выдергивая наконечник оружия из смертельной раны. Струя крови, будто фонтанчик, брызнула, залив мне лицо. Я отпрянул, не выпуская оружие из рук. Меня пошатывало. Я все никак не мог привыкнуть до конца к крови. Тупо уставился на булаву, залитую кровью, затем перевел взгляд на офицера.
— Хороший мальчик, — сказал янычар, осторожно вытаскивая из моей ладони оружие. Пальцы окаменели. Офицер дернул сильнее, чуть их не сломав.
До этого момента я стоял, как завороженный. Но осознание того, что я сделал, постепенно вкрадывалось в мой мозг. Тело начало трясти, я машинально провел рукой по лицу. Увидел кровь на ладони и из моей гортани вырвался нечеловеческий рык, похожий на рык раненного зверя.
Командир янычар сделал знак своим воинам. Двое из них было дернулись ко мне, но их остановил тот, что пререкался с офицером. Он сграбастал меня своими мощными руками и потащил к реке. Мне уже было все равно. Даже если утопят, как котенка. Но топить не собирались. Воин с силой окунул меня в холодную воду с головой. Я старался освободиться от захвата, но тщетно. Руки турка держали меня словно тиски. Когда воздуха стало не хватать, воин ослабил захват и дал мне приподнять голову. Я сделал несколько глубоких вдохов, понимая, что сейчас снова уйду под воду, благодаря стараниям этого сипахи. Но тут раздался резкий окрик офицера. Турок крепко схватил меня, с намерением вновь окунуть, но окрик повторился. Воин, ругнувшись на своем языке, недовольно поднялся и потащил меня, не отпуская рук к своему командиру. Толкнув меня вперед, он остался стоять на месте. Толчок был сильным, но я все же устоял на ногах.
— Ветераны зовут меня Омаром. Но ты будешь, называть меня учителем. С этого дня я твой наставник, ты обязан быть постоянно при мне. Теперь у тебя нет права на ошибки. И прав у тебя тоже нет! У тебя теперь ничего нет! Это понятно?
Вместо ответа я кивнул. Кажется, перспектива, стать евнухом отодвинулась еще на один шаг назад. Скованность и тела и сознания от того, что я сделал, на удивление быстро прошла. «Так надо! Время такое! Или ты или тебя!» — твердил я мысленно себе, глядя на улыбающееся лицо Омара.
Итак, я не узнал, как звали мальчишку, плохо. Даже помолиться за него не смог. Но зато узнал имя своего наставника.
Омар. Он обещал нагрузить меня поручениями, чтобы я мог быстрее привыкнуть к новой для себя роли.
И первое его поручение было очистить от крови и мозга булаву. Я драил ее, казалось, вечность. Теряя рассудок и все человеческое в себе. Душа моя превращалась в черный камень. И, если, когда я начинал полировку шипованного набалдашника, у меня дрожали пальцы, то во время следующего перехода, ко времени, когда нужно было делать второй привал, дрожь прошла окончательно. Все это время я бежал у стремени своего учителя, не замечая усталости, боясь потеряться и быть убитым — опасность, мне казалось, поджидала со всех сторон. И исходила она от смеющихся и хрипло говорящих турецких воинов. Особенно опасным я считал того, который чуть не утопил меня в реке.