То, что меня, так сказать, приписали к походной кухне, играло мне на руку. Турки в походе были весьма консервативны в еде. Традиционным блюдом был плов из жареного булгура. Трапеза простая, но сытная. Небольшую отару баранов турки гнали с собой и это позволяло присутствовать в плове животным жирам. Я наконец-то стал есть досыта, но признаться, на кашу посматривал уже взглядом привередливого ребенка, да и баранина как-то мне не зашла. Закрывая глаза, во время коротких привалов, я с тоской вспоминал жаренную картоху и яичницу с помидорами. Странно, домашнюю пищу из своего будущего помнил, а образ жены и доченьки, в связи с последними событиями, начали покрываться дымкой, словно родные мои уходили в туман, манили меня за собой, махали, кричали без крика, а я оставался на кромке, границе, не в силах пошевелиться и что-то вымолвить, и такая грусть-тоска меня накрывала в тот миг, что чувствовал, как меня режут тупым ножом, просовывая лезвие в самое сердце. Невольно ловил себя на мысли, что мое время я стал, незаметно для себя, называть будущим. Эх, Никита Трофимович, несет тебя судьба, как ту «чайку» казачью. Только маршрута нет намеченного да и о камни подводные бьет это утлое суденышко.
По вечерам, когда я был уже свободен от своих обязанностей по кухне, Омар подзывал меня и медленно, без спешки рассказывал мне о мире, в который мне предстояло войти. Сам он возлегал, подобно какому ни будь падишаху на своем походном коврике, а меня непременно заставлял садиться по-турецки, с перекрещенными ногами. По началу мне доставляло это неудобство, что вызывало недовольство у Омара. Но с каждым разом удавалось все ловчее. Уже не так затекали ноги, и я даже стал находить, что в такой позе сидеть вполне удобно. Слова офицера проникали в мою душу, словно холодные ветра в степи зимой. Я с горечью осознавал, что снова меня бросает в неизведанное. И это будет уже третий мир, в котором я должен буду, просто обязан, пристроиться, выжить и самоутвердиться: первый — родной, второй — Сечь и третий, турецкий, пока был самый сложный для моего понимания. Мало того, этот мир, он был для меня совершенно чужим. Все виделось в нем чуждым — люди, язык, вера.
Новый мир представлялся мне весьма зыбко. Неясная тревога от грядущей неизвестности, заставляла меня порой дрожать от страха. Признаться, этой неизвестности, этого злого мира, я боялся до коликов в животе. Даже обычный турецкий солдат, спешащий или просто идущий мимо телеги, или вестовой, скачущий по своим делам, закованный в примитивные доспехи, вызывал у меня ужас. Я постоянно ожидал какого ни будь подвоха. Тычка, оплеухи или еще хуже — быстрого удара короткой сабли или взмаха топорика. Не раз представлял в страшных фантазиях, как моя голова катится по траве, подобно футбольного мячику или как лежу у костра, корчась и умирая в муках от подлого удара в живот. Ненависть турков выражалась в постоянных криках, пинках и плевках. Большего унижения я никогда не испытывал. Особенно меня невзлюбил старый янычар, которого я укусил за голень, когда упал при пленении. Об этом моем «подвиге» мне тоже рассказал Омар. А еще, что я чуть не выгрыз кадык зубами у одного турецкого солдата. Я смутно помнил тот день, когда меня пленили. Но как напоминание — постоянный злобный взгляд того воина и повязка на его ноге. Рана по всей видимости гноилась и турок иногда прихрамывал. Я чувствовал на себе его леденящий душу оскал. Но расправиться ему со мной не давал грозный взгляд Омара. Я замечал, как у старого янычара ходили желваки и как он меня испепелял взглядом. Расправа была неминуема и просто ждала своего часа. Поэтому я старался ни на шаг не отставать от своего наставника, чувствуя свое зыбкое положение.
Наши беседы, это больше выглядело как нравоучения, стали регулярными. Я внимательно слушал Омара, стараясь, запомнить, как можно больше о традициях, вере и воинской службе чуждого мне народа. Омар, чтобы я не терял время зря, заставлял меня во время своего рассказа, чистить доспехи от старой, засохшей крови или затачивать клинок кинжала и метательного топора. К сабле и мушкету он меня не допускал, но с охотой показывал, как быстро заряжать и работать с порохом и фитилем. Я было раз засмотрелся на мушкет. Очень уж мне нравилось такое оружие. Рука сама потянулась, но громкий окрик Омара заставил тотчас убрать руку от оружия.