— Я подержу голову, — сказал он.
— Да, — ответил я безразлично.
Мустафа прижал лоб пленника веревкой, зафиксировав таким образом его голову. Я со злобой посмотрел на Мустафу и наши взгляды встретились. Злорадная улыбка пробежала по моим губам — хотелось показать этому янычару, что если моя рука дрогнет, то отрублю ему руки. Это подействовало. В глазах Мустафы проскользнул страх. Мимолетный, но страх. Я замахнулся и с силой опустил саблю на шею повстанца. Сабля разрубила кадык и дошла до позвонков. Тело казненного задергалось в предсмертных конвульсиях, кровь из страшной раны забилась фонтанчиком. Я снова замахнулся саблей и отсек голову, ломая позвонки жертве. Мустафа, держащий в натяжку веревку, не удержался и по инерции уселся на землю. Но быстро поднялся и взяв в руки отрубленную голову за волосы, приподнял ее, показывая стоявшим вокруг воинам. Те заулюлюкали и вытащив сабли, все как один стали бить себя плашмя по кольчугам. Это было впечатляющее зрелище. Сродни тому, когда в твою честь играют туш. Но даже победный марш не сравнился бы с этим звуком, выбиваемым сталью о металл.
— Ну что, волчонок, — ко мне подошел Омар и похлопал по плечу. — Сегодня ты из сосунка превратился в хищника. Ты попробовал первую кровь. Она освежает, не так ли? Чувствуешь себя другим?
О да. Я чувствовал изменения в себе. Все то доброе, светлое, что жило во мне в прошлой жизни, исчезло за ширмой ненависти и злобы. Я уже не был тем Никитой Трофимовичем, что писал сказки о казаке Сиромахе. Даже Сиромахой я не был, что попал к казакам, своим предкам, в Сечь. В один момент я стал Куртом — злым и безпощадным волком. Хотя где в глубине души и оставались лоскутки жалости, но они были больше похожи на маленькие льдинки, тающие под испепеляющим солнцем жестокости.
— Другим? — переспросил я, отирая лицо от крови. — Ты прав, учитель, я стал другим. Я уже не тот волчонок.
— Я видел, как замешкался Мустафа, когда ты занес над ним саблю. В его глазах читался страх. А ведь он — старый воин. Слово страх ему не ведомо.
— Это было мимолетно, и я более чем уверен, что при любом случае он будет искать момент, чтобы все же расправится со мной.
— И ты теперь не щенок беззубый. Хотя и не матерый волк, но укусить в ответ сможешь!
Я протянул саблю Омару.
— Нет, Курт, — произнес баш-эске. — Она теперь по праву твоя! Ты справился с задачей. Волку нужны зубы, а эта сабля лучше волчьих зубов. Она поможет тебе справиться с врагами.
— Спасибо, баш-эске, — поблагодарил я Омара и уже с совершенным безразличием спросил. — А с телом что?
— Не заботься, о том, о чем могут позаботиться другие!
— Ты имеешь ввиду янычар?
— Шакал никогда не станет волком, — многозначительно ответил Омар, глядя на меня. — Понимаешь, мой мальчик?
Я понял, что обезображенный труп казненного мной главаря повстанцев, никто не будет закапывать в землю. Оставят так, на съедение шакалам, которых в округе ходили целые стаи. Голову же пленника Мустафа водрузил на длинное копье, в назидание тем, кто захочет поднять руку на священную Порту.
— Иди умойся и отдыхай, — заботливо распорядился Омар. — У тебя сегодня был счастливый день. Не многие из таких как ты заслуживают подобной чести. Ты порадовал меня, но это не значит, что тебе все теперь позволено. Имей ввиду. Спрос с тебя не меньше, чем прежде. А в некоторых случаях и …
Тут Омар не договорил, лишь показал вполне доходчиво жестом, что может быть со мной, если я попытаюсь каким-то образом бросить тень на свою личность.
Проходя мимо лежащих на земле пленников, будущих манкуртов, я безразлично взглянул на их мучения. От солнечного тепла, верблюжья кожа стягивала бритые головы. Это было довольно чувствительно.
— Пить, — простонал самый молодой из них.
Я молча прошел мимо. Не до них мне сейчас. Их участь уже решена. Глоток воды не избавит их от предначертанной судьбы. Мной владело равнодушие по отношению к этим пленникам. Попадись к ним я или кто-то из турков, то они сделали бы с нами то же самое, а может быть и того хлеще. И эта абсолютная уверенность в действиях болгарских крестьян рождала во мне волну неприязни, граничащую с жестокостью, по отношению к этим пленникам.
Добравшись к палатке, я наскоро умылся, смыв кровь, переоделся и прилег на топчан. Спать не хотелось, но и погружаться в мысли желания не было. К чему бередить душу? Попал в волчью стаю, вой по волчьи. Правильно сказал Омар, шакал не станет волком. Значит выбор у меня лишь один — стать тем самым матерым волком, чтобы имя Курт уважали и даже боялись. Я закрыл свою душу на замок от излишних переживаний и ключ от этого замка спрятал глубоко в своем сознании.