— Да ладно тебе! — поморщился Омар. Кто-то зажег факел, и я увидел его недовольное лицо. — Хватит праздника на сегодня. Надо спать! Завтра с новыми силами отдадим себя тренировками.
— Да, да командир, — тут же отозвалось несколько голосов.
— Вот тебе мой подарок, волчонок. Ножны к кинжалу, который я подарил! Прими и носи достойно.
Тут же подарки посыпались ко мне со всех сторон. Были здесь и тяжелые монеты, и цветные ленточки, и настоящие сапоги. Загрузили меня по макушку. Я тяжело дышал прибитый щедротами янычар.
Не остался в долгу и Мустафа. Он подарил мне грушу. Надкусанную с одного бока.
— Бери, бери! — сказал он, когда я стал отнекиваться от подарка. — Вкусная! Сладкая, как твоя жизнь!
— Что ж, хитрый лис — подумал я. — Не вышел твой замысел. Все мимо. Не получается у тебя уничтожить меня, как бы ни старался.
Я протянул руку, показывая, что хочу взять грушу. Старик намеренно и демонстративно откусил еще кусочек от плода и держа его за плодоножку, брезгливо подал мне. Я же, изобразив на лице довольную гримасу, убрал руку и груша шмякнулась о землю, забрызгав сочной мякотью сапоги Мустафы.
— Ой. Не удержал я уже твой подарочек, Мустафа — с ехидцей произнес я. — Уж не обессудь.
Янычар сразу изменился в лице. Вся фальшивая доброта слетела в один миг.
— Я тебя все равно… — слегка наклонившись вперед зловеще прошептал он, но я не дал ему договорить, вставив свое:
— Хлопотно теперь тебе будет это сделать. Не забыл, что сказал Омар? Волчонок попробовал первую кровь! А теперь пропусти, беззубый лис.
Я сам удивился тому что сказал. Мустафа стоял как вкопанный, играя желваками на скулах и злобно тараща глаза.
Глава 18
Я перестал крепко спать.
Уже которую ночь ловлю себя на мысли, что прежде чем заснуть, начинают в мою голову лезть сторонние мысли. Нет, чтобы лечь, расслабиться и отключиться, я начинаю думать и перебирать в голове детали произошедших за день событий. Если и получается забыться на короткое время, обычно перед рассветом, то это совсем не похоже на здоровый сон. Вот и сейчас вместо того чтобы провалиться в глубокий сон и спать до общего подъема, мою голову начали наполнять мысли, которые медленно выстраивались в размышления, причем о человеке, который был мне совершенно неприятен. И эта неприязнь была и оставалась взаимной.
Странно. Как могут переплетаться времена и события. Взять того же Мустафу. Как воин — отважный, храбрый, беспощадный к врагам. Но, в то же время, хитрый, завистливый и коварный. Если ты ему не понравился сразу, то второго шанса у тебя нет. Мустафа его просто не даст. Так вышло и со мной. Видел ли он во мне достойного соперника? Вряд ли. Кто я? Пленник, которому разрешено подавать голос и пользоваться некоторыми благами, которые тебе снисходительно отпускают, оставляя лишь одну привилегию — умереть за Порту, отдать свою жизнь за султана. И это считается высшим благом. А как можно отдать самое драгоценное, что у тебя есть, за того, которого ты ни разу не видел?!
Мустафа же, в сравнении со мной, почти полубог. Взращенный с малых лет среди таких же смелых и, беззаветно преданных султану, воинов, он всего добивался сам и к своим годам заслужил безграничное уважение не только среди простых воинов, но и в офицерской, разно ранговой среде. А его звание, что-то вроде нашего прапорщика, и военный опыт, прибавляли к уважению еще и свободу в поведении. Не каждому янычару дозволено было спорить с офицером, пусть даже и офицером младшим, как Омар. Но Мустафа — старый, прожжённый лис — знал ту грань, за которую, даже ему, переступать было категорически нельзя. Если в отношениях с офицерами и теми янычарами, которых он считал своими боевыми товарищами, Мустафа старался быть искренним, то со своими недругами, не врагами, (в этот список входил, разумеется и я) он не церемонился. За натянутой улыбкой и фальшивой добротой скрывался сущий дьявол. Старик, хотя какой он старик, в свои пятьдесят семь лет, мог с улыбкой на лице всадить тебе в спину нож, в прямом и переносном смысле, и даже не поморщиться. Его отношение ко мне определилось еще с той памятной даты, когда я попал в плен. Своими действиями я заставил этого янычара испытать позор перед глазами своих боевых товарищей и что еще хуже — на глазах у молодых воинов. А такое, конечно же, Мустафа простить мне не мог. Не в его правилах.
Я невольно улыбнулся, вспомнив этого старого лиса, стоящим без штанов посреди майдана. Такого он мне не простит на веки. Нужно было его еще тогда убить, сейчас бы жилось спокойнее. А то теперь он ищет любую возможность, чтобы навредить мне.