Я вновь провел временные параллели. Мустафа, своим характером и поведением был точной копией одного человека. Тут же всплыли из памяти о детстве некоторые яркие картины этого самого человека — дворник дядя Паша. Пренеприятнейший был тип. Терпеть не мог ни детей, ни животных. Следовательно, доставалось и нам — мальчишкам, жившим во дворе-коробке, образованном четырьмя домами и всякой бездомной живности, забегавшей к нам во двор. Злющий был этот дворник. Мог исподтишка огреть своей большой метлой, просто так, лишь за то, что ты бегаешь по двору. Ну а о собаках и кошках и говорить нечего. Если удавалось дяде Паше поймать бедное животное, то он его безо всяких церемоний сдавал на живодерню. Однажды, к нам во двор забрела собака. Кто-то перебил ей лапу, и она хромала. Мы с мальчишками решили спрятать ее и помочь ей. Соорудили шалаш в густых кустах за одним из домов. Таскали ей еду. Собака прижилась, пошла на поправку. Ручная была, ласковая. Но каким-то образом дворник разнюхал о том, что мы прячем собаку. В один из дней я увидел как дядя Паша тащит нашегобедного пса к спецмашине. Раньше ездили такие по дворам и отлавливали бездомных собак. Я попытался остановить дворника и выхватить из его рук поводок, но куда мне, подростку, было справиться со взрослым. В отчаянии я тогда закричал:
— Не надо его в спецмашину! Пусть живет! Оставь его!
Мне повезло. Прибежали мои друзья и мы все же отбили собаку у дворника, чем навлекли еще большую ненависть его к нам. Но зато мы спасли нашего питомца.
— Эй! — вдруг раздался над моей головой короткий, резкий окрик. И тут же последовал толчок в спину. Так поступал только Омар. Но откуда он здесь?!
— Слышишь, волчонок, — вновь донеслось до моего уха. — Вставать пора.
— Куда «пора»? Зачем «пора»? — все же, видимо я уснул, раз не совсем соображаю где я.
— Ты кричал во сне. Звал какого — то дядю Пашу. Родственник?
— Дядя Паша? — переспросил я, постепенно приходя в себя. — Вроде того. — И я протянул. — Дальний.
— Ты еще что-то кричал. Совсем непонятное. Что такое сыпец мышиный?
— Что? — переспросил я, не понимая, о чем говорит Омар. Но сопоставив слова и вспомнив сон, я понял, что баш-эске услышал мой крик о спецмашине. Надо впредь быть осторожным. Чтобы как-то увести Омара от темы, я моментально придумал объяснение:
— Сыпец — это такое вещество, которым травят мышей, — нашелся я, придумав наугад, что первым влезло в голову.
Баш-эске вопросительно посмотрел на меня, но не стал боле задавать вопросы. Мне же было все равно, поверил он или нет моей выдумке. Омар цокнул недовольно языком и снова перешел на командный тон:
— Ты хотел посмотреть базар? Самое время!
— Так не сегодня. Завтра, — парировал я. Очень не хотелось вставать и куда-то идти. К тому же снаружи было еще довольно темно.
— Э-э-э, Курт, завтра пятница — святой день для каждого правоверного мусульманина. Ты столько живешь здесь, а до сих пор не знаешь, что в святой день ничего нельзя делать. Даже торговать! — нравоучительно заметил баш-эске. — Сам Аллах установил нам этот день для духовного очищения, общей молитвы и получения наград за это.
Действительно, пятничный день имел особый статус у турков, да и у всех мусульман. Янычары называли пятницу «госпожой дней». Именно в пятницу происходит «Джума» — общее собрание по всем мечетям. И именно в пятницу есть особое время — дуа — когда Аллах принимает все молитвы.
— В пятницу, если ты заметил, — продолжил свое учение баш-эске, не задумываясь о том, нужно мне это или нет. Хотя вряд ли его интересовало мое мнение. — Все наши воины совершают полное омовение — гусль — читают суру «Аль-Кахф», окуривают себя благовониями и весь день благословляют Пророка Мухаммада. Пятница — это день покоя. День, когда правоверные оставляют мирские дела, ради поклонения. Им отпускаются грехи, которые они совершили с предыдущей пятницы.
«Интересно, а без покаяния, без исповеди, грехи им тоже прощаются?» — подумал я. — «А как же, если с предыдущей пятницы, ты умудрился оставить после себя гору трупов? Что тогда?! Все прощается, если почитать пятничный день? Странные традиции.»
Омар молчал, пристально смотря на меня, будто мог читать мои мысли. Хотя мое безразличие к его словам, он мог без труда «прочитать» на моем лице.
— Тебе нужно подумать о принятии мусульманской веры! — вдруг сказал он. Монотонно и жестко. Прозвучало это так, что ответить по-иному, кроме как «да», я не имел права.
— А базар далеко? — уходя от прямого ответа, произнес я, намеренно меняя тему.