Впервые, за долгое время захотелось облегченно улыбнуться. Невольно оглянулся. Свет первых лучей едва пробивался сквозь серые облака, мягко касаясь лиц воинов, чьи глаза были устремлены вперёд, будто уже видели далёкую цель похода. Как будто они уже лезли на стены чужой крепости и водружали на разбитых стенах знамя и значки своей орты, славя имя султана.
Возглавлял наш сводный отряд великий полководец суповар Бекташ-паша. Он стоял уже за воротами на пригорке, в окружении своей свиты. Твердым и решительным взглядом осматривал свое войско, каждого из нас. Он поднял руку в четком приветствии, с минуту держал ее в таком положении, а потом, резко, махнул вперед, указывая направление и сам, медленно тронув поводья своего коня, поскакал вперед.
Его свита тронулась следом, не отставая от старшего офицера, но четко соблюдая дистанцию. И мне, кажется, среди десятки конников, я увидел воина с бледным лицом. Казалось, он был напуган, или сбит масштабом действия, но я-то знал в чем кроется причина на самом деле.
Знал, и не мог скрыть легкой улыбки.
Глава 21
Что ж, я не разделял всеобщего ликования, присущего почти всем воинам, вышедшим в поход. Одни были одержимы поиском славы, другие грезили заполучить богатый ясырь, иным же просто нравился дух войны — сражения, запах пороха и крови. Не был я согласен и с тем, что на меня вновь повесили обязанность водоноса. Все мое нутро протестовало. Я уже ходил в поход и проявил себя, вроде неплохо. Даже Омар посвятил мне короткую, но речь, говоря о моих заслугах в том походе, против болгарских повстанцев. А его отметка моих действий на тренировках и, в особенности на рынке, когда я справился с двумя рабами. Это ли не пропуск в воинское братство? Но так думал я. У баш-эске были иные планы насчет меня. И поэтому моей прямой обязанностью в этом новом походе, снова стало разносить воду. Всего лишь водонос! Хотя мне и позволено было принять участие в боевых схватках и вылазках, но лишь при необходимости. Что вновь опускало меня на землю из моей мечты — стать настоящим воином.
Наша орта шагала одной из последних, замыкая ровный строй турецкой армии. Ну а мы — водоносы — и вовсе телепались в последнем строю. Отрадно было лишь то, что у меня единственного из всех водоносов к кушаку было приторочено оружие. Это выделяло меня из общего строя, но никак не приближало к подразделениям, в которых находились воины. Осознание того, что ты не принадлежишь официально к воинскому братству, действовало угнетающе. Хотя изначально, еще тогда, когда меня везли пленником в Порту, я сам был согласен стать водоносом. Но это было больше от нежелания стать воином в турецкой армии. После некоторых событий и наблюдая за тем, каким уважением пользуются янычары, как они свободны в своих действиях, бесшабашны и лихи, мнение мое в корне поменялось. Мысль о том, что если не вышло по — настоящему войти в казачье сечевое братство, то хотя бы стать равным среди турецких воинов, не покидала меня. Поведение Омара — моего непосредственного командира, хотя ему больше льстило, когда его называли хозяином, было для меня во многом непонятно. То он держал меня в тени, требуя лишь полной отдачи на тренировках. То наоборот, как в том походе против болгарских повстанцев, совал меня в самое пекло, испытывая меня на крепость. Все это удручало и не сулило ничего хорошего. Я не мог что-то планировать, на что-то надеяться. Меня хвалили за результаты, за мои небольшие, но победы. Но в то же время я практически ничем не отличался от тех же бесправных рекрутов, хотя неофициально и был на голову выше их. Неопределенность нагоняла порой тоску.
Четкие шаги тысяч ног вкрадывались в мое сознание тревожным набатом. Я сплевывал дорожную пыль, оседавшую на губах и проникающую при каждом вдохе в мое горло. Чтобы прогнать от себя мрачные мысли, я стал смотреть по сторонам. К тому же моей творческой натуре было приятнее лицезреть природу, чем спины, шагающих впереди янычар. Солнце здесь, как правило, не успев показаться из-за горизонта, спешно докатывалось до зенита. Вдалеке, почти у самого горизонта, виднелись очертания гор. Они были расплывчаты, словно покрыты волнами воды — это нагретая степь отражала горячий воздух, поднимающийся вверх, создавая впечатление миража. Кое-где, среди этого степного простора, торчали одинокие южные деревья. Названия их я не знал, но все же глазу было приятно видеть кусочек зеленого посреди бедной растительности степи. Котлубань, искрясь, отражала падающие в нее лучи солнца, рассылая их по воздуху солнечными зайчиками.