Сначала меня просто били. Терпела, сжимала зубы, стараясь не издать ни звука. Потом начались настоящие пытки. Электрошокеры, ледяная вода, раскалённые предметы — инструкторы словно соревновались, кто заставит меня кричать первой. Я держалась. Сколько это длилось, я не помню. Время потеряло значение, сменяясь лишь вспышками боли.
Когда мне давали передышку, висела на собственных руках, чувствуя, как тело отказывается повиноваться. Думала, что не выдержу. Всё, что я видела, — это чёрные пятна перед глазами, а всё, что я слышала, — это постепенно затихающие удары собственного сердца.
Но в момент, когда я была готова попрощаться со своей жизнью, услышала его.
Его голос был слабым, почти шёпотом, словно он говорил из самого далёкого угла моего сознания.
— Не сдавайся. Ты сильнее этого. Держись. Сосредоточься. На чём угодно. Не дай им себя сломить.
Это был хриплый мужской голос. Не знаю, был ли он на самом деле где-то рядом или это было плодом моего воображения. Но его слова стали для меня маяком. Я нашла за что цепляться. Думала только о нём, о его тихом хриплом шёпоте, о том, как он заставлял меня жить, как держал на границе.
— Ты можешь. Просто держись, ради чего-то, ради кого-то.
Его голос был словно ниточка, которая удерживала меня в этом мире.
Когда всё закончилось, я была не человеком, а тенью. Но я выжила. И это сделало меня одной из "мертвецов". Так называли всех кто проходил через ка еру пыток, конечно же тех кто выжил в этом аду.
На следующий день мне поставили клеймо. Горячий металл прожёг кожу на сгибе локтя. Это место выбрали специально: его почти не видно, но боль от ожога запомнилась надолго. Это клеймо — как напоминание. Напоминание о том, что ты больше не принадлежишь себе.
Но и они не понимали, что это напоминание для меня значило совсем другое. Каждый раз, глядя на этот шрам, я вспоминала, что не сдалась. Вспоминала тот голос, который вытащил меня из тьмы. Теперь помнила, что выжила, и это их злило.
Я стала мертвецом, но сохранила свою душу. И никто, даже Высота, не смог бы этого у меня отнять.
Мотнула головой отгоняя горестные мысли.
Мы стояли лицом к лицу. Два выживших из Мёртвой Высоты, два человека, которые знали, на что способны. Ведь и познакомились мы именно там, в отдалённом участке земли, где ломают судьбы и жизни.
— Хорошо, — выдохнула, отступая.
Майкл повернулся, чтобы уйти. Его шаги были быстрыми, он даже не оглянулся.
Но я не могла позволить ему уйти. Он слишком много знал обо мне, о Мирославе, о наших тайнах.
Моя рука сама потянулась к пистолету. Один выстрел. Майкл споткнулся, упал на землю, хватаясь за бок. Подбежала к нему и перевернула на спину.
— Почему? — хрипел он, глядя на меня с болью и непониманием.
Я смотрела ему прямо в глаза. Чувства это роскошь, которая мне не дана.
— Долг должен быть уплачен, — сказала и нажала на курок.
Выстрел эхом разнёсся по лесу.
Майкл больше не дышал.
Смотрела на его безжизненное тело, пытаясь подавить рвущуюся наружу панику. Я знала, что поступила правильно. Это был единственный способ защитить себя и свои грехи.
Обратная дорога была бесконечной. Чувствовала, как холод забирается под кожу, как земля будто затягивает меня в свои цепкие объятия.
Когда вернулась домой, было уже глубоко за полночь. Дом был погружён в тишину. Осмотрелась по сторонам. Меня никто не должен видеть, точно высчитала окно кабинета Натана. Мне нужна информация, а для этого понадобится компьютер.
Окно оказалось незапертым, и я бесшумно пролезла внутрь. Включив компьютер, начала искать нужную информацию. Но что-то привлекло моё внимание.
История поиска.
«Мирослава».
«Сирота».
Моё сердце ухнуло вниз. Что он искал? Что он узнал?
Проверила бумаги на столе, но ничего не нашла. Один из ящиков был заперт. Я подёргала за руку, но всё тщетно.
Тьма в кабинете Натана была такой густой и вязкой, что казалось, будто она тянется за мной, цепляясь за одежду и кожу. Я включила фонарик, направляя слабый луч света на стол. На этот раз осторожность превратилась в инстинкт. Руки двигались плавно, почти бесшумно, одно ловкое движение отмычки и ящик вскрыт. Едва сдержала улыбку.
В этом ящике была лишь одна единственная фотография.
Обычное фото снятое на Полароид. Девочка лет четырнадцати или пятнадцати смотрела прямо в объектив, слегка прищурившись от света вспышки. Ничего особенного. Стандартный снимок. Но её лицо…
Я замерла.
Что-то в этом лице тронуло меня, как будто на задворках памяти зазвенела колокольчиком тонкая, неразличимая нить. Я была почти уверена, что никогда не видела эту девочку. Абсолютно уверена. Но её лицо казалось мне до ужаса знакомым.