Я не понимала, почему он так действует на меня. Словно какое-то дикое животное, чувствовала, как во мне просыпаются желания, которые долгое время держала под контролем. Желания, о которых сама боялась думать.
Натан заметил мой взгляд и, улыбаясь, помахал мне рукой, приглашая присоединиться. Его жест был естественным, как будто он знал, что мои мысли сейчас не столь невинны. Почувствовала, как лицо заливает жар.
"Остановись, Дина. Это просто долгое воздержание, ничего больше," – пыталась убедить себя, но тело сопротивлялось.
Моя фантазия разыгралась настолько, что я поспешила оторвать взгляд от бассейна, пока он не заметил слишком многого. Быстро выдохнув, поставила кружку с кофе на стол и ушла в гостиную.
В комнате нашла Мирославу. Она, как всегда, была увлечена своим творчеством: маленькая фигурка сидела на полу, окружённая множеством разбросанных рисунков и карандашей. Каждый её штрих был словно отдельным миром, и мне казалось, что она полностью погружается в эти созданные ею миры.
Начала собирать рисунки, чтобы хоть немного прибрать творческий хаос, и прижала их к груди, когда один из них привлёк моё внимание. Это был рисунок её прошлого. Мирослава тщательно пыталась скрыть эти моменты, но они всё равно проявлялись. Я знала, что ей нужно забыть, стереть эти воспоминания, но они не отпускали.
Присела рядом на пол в гостиной, привалившись спиной к дивану. В комнате было тихо, только за окном лениво шелестели деревья. Мирослава сидела напротив, склонившись над очередным листом бумаги, её карандаш двигался быстро и уверенно.
Сначала не придавала значения этому творчеству. Для ребёнка её возраста было нормально рисовать всё, что приходит в голову: людей с непропорциональными конечностями, домики с кривыми крышами, солнце с лучиками, которое всегда висит в углу листа. Но в этот раз что-то было иначе.
Взяла один из рисунков со стола и внимательно посмотрела на него. Дом. Большой, с окнами в два ряда, с тяжёлыми шторами и резными перилами на крыльце. У меня внутри всё похолодело. Я узнала этот дом. Узнала до мельчайших деталей. Это был тот самый дом. Дом Орлова.
Старалась сохранять спокойствие, хотя сердце забилось чаще. Пальцы невольно коснулись края листа, чуть помяв его.
— Мира, а что это за дом? — постаралась говорить мягко, не выдавая волнения.
Мирослава подняла голову, отрываясь от своего нового рисунка. Она сосредоточенно посмотрела на меня, будто пыталась понять, серьёзно ли я спрашиваю.
— Это мой дом, — спокойно ответила она и снова склонилась над бумагой.
Мой дом. Посмотрела на следующий рисунок. Гостиная. Винтажная деревянная мебель, высокий книжный шкаф с витражными стёклами, камин с мраморной облицовкой. Всё так, как было в доме Орлова. Но этого просто не могло быть. Она была слишком мала, чтобы запомнить это. Ей было всего полтора года. Да и тогда всё происходило слишком быстро. Паника, бегство, холодная дорога до аэропорта.
Я сглотнула.
— А кто это? — спросила, указывая на фигуру мужчины, нарисованную в углу гостиной. Тёмные волосы, высокий рост. Даже в детском исполнении было понятно, что он строгий, но добрый.
— Дядя Сава, — не отрываясь от своего рисунка, ответила девочка.
Моя голова закружилась. Дядя Сава? Я не знала никакого Саву. В нашей прошлой жизни не было ни одного человека с таким именем. Попыталась выровнять дыхание.
— А это кто? — ткнула пальцем в другую фигуру. На этот раз мужчина стоял прямо перед домом, возле крыльца. Его лицо было изображено чётче, чем остальные. Мягкие линии, знакомый взгляд.
Мирослава улыбнулась.
— Папа Лёша, — сказала она так просто, словно это было очевидно.
Моё сердце сжалось. Алексей. Моё сердце. Моё прошлое. Моё всё. Заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Его больше нет. Он был нашим спасением и нашей утратой. Но как она могла помнить? Её слова казались недостижимо невозможными, словно иллюзия, которую я не могла потрогать руками.
Подняла другой рисунок. На нём была ещё одна фигура. Женщина. Лицо размытое, но очертания тела, длинное платье... слишком узнаваемо. Моя рука дрогнула, но я старалась не показывать эмоций.
— А это кто, Мира? — мой голос был хрипловат, но улыбнулась, чтобы девочка ничего не заподозрила.
Она взглянула на меня, нахмурившись, как будто мой вопрос показался ей странным.
— Мама, — тихо ответила она, и снова её карандаш заскользил по бумаге.
Мама. В груди что-то оборвалось. Я едва сдержала себя, чтобы не закричать. На секунду мне показалось, что Мирослава нарисовала меня. Но что-то было не так. Линии слишком чуждые, взгляд незнакомый. Почему она так уверенно назвала эту женщину мамой? И как она могла нарисовать такой портрет?