Яркий свет, музыка, запах сладкого попкорна и кофе, пестрая толпа — все разом обрушивается после тишины улицы, вырвав меня из плена непонятных чувств.
Бражник не отпускает мою руку, даже когда мы оказываемся внутри.
Хотя скорее это я не решаюсь разжать пальцы, растерянно цепляясь за его теплую ладонь.
Антон не торопится, осматриваясь по сторонам. Его мышцы напряжены, глаза холодно блестят, сканируя пространство. Он так сосредоточен, будто я какая-то реликвия, которую могут украсть.
— Выпьем чего-нибудь теплого, — поворачивает ко мне лицо.
Я только жму плечами.
Ведет меня мимо сверкающих витрин.
— Бражник! — неожиданно окликает мужчина.
Я поворачиваюсь на голос и вижу Костю и Валю, шагающих в нашу сторону. Пока мужчины жмут руки, я слегка приобнимаю Валю.
— Тоже гуляете? — спрашивает она. — Оу, на тебе кофта Бражника.
— Да… — неловко переминаюсь с ноги на ногу, — начался дождь, вот Антон и одолжил.
— Как заботливо, — улыбается Валя. — Мы собирались…
Она еще что-то говорит, но ее голос вдруг стихает, как и остальной шум гудящего центра.
Я неотрывно смотрю выше плеча Вали вдаль, и границы моего зрения размываются, фокусируясь только на одном лице...
Папа?
Глава 22
Но как такое возможно?
Этот вопрос застревает комом в горле, не давая ни вдохнуть, ни закричать. Время вокруг словно замедлило бег: высокая и худая фигура отца выделяется на фоне других людей, несмотря на то, что он будто старается не привлекать к себе внимания.
Его любимый пиджак “Brioni”, походка, чуть сутулая спина, поворот головы — все это до боли мне знакомо, узнаваемо, сколько бы времени ни прошло.
Черты его лица, всегда казавшиеся мне мягкими и простоватыми, словно заострились, стали жестче. На щеках залегли резкие тени, а во взгляде, который раньше сиял теплотой и любовью, сейчас только ледяная пустота.
Папа посмотрел прямо мне в глаза…
Это он… Мой отец, которого уже почти шесть лет нет в живых.
Он растворяется в людском потоке прежде, чем я успеваю осознать происходящее.
А потом мир вокруг будто рушится. Нет, не рушится — взрывается, разлетаясь на миллионы осколков, каждый из которых острой болью отзывается в моем сердце!
Бражник продолжает увлеченно болтать с Костей, но их голоса слышатся глухо — как через толщу воды.
А для меня Бражник, похищение, похоть — все это сейчас кажется незначительными выдуманными проблемами, а реальность, в которой я жила, — фальшивкой.
Все меркнет, сгорает дотла от одного-единственного проблеска. Проблеска надежды.
Неужели отцу удалось как-то вернуться с того света? И почему его добрый взгляд теперь излучает холод и какую-то пугающую отрешенность?
Вопросы, на которые у меня нет ответов, обжигают мозг.
Я должна догнать его, спросить обо всем, обнять и больше никогда не отпускать…
— Папа… — тихий шепот срывается с губ и тут же тонет в неразборчивом гуле других голосов.
Рвусь вперед, не осознавая, что до сих пор держу Антона за руку, и его железная хватка, вызванная мгновенной реакцией, тут же меня останавливает.
— Ты куда? — голос Бражника как ушат ледяной воды, опрокинутый мне на голову. Слезы бессилия подступают к горлу, размывая яркие огни витрин, превращая лица прохожих в карикатурные маски. — Тая?..
Периферическим зрением замечаю, как на меня пристально смотрит Антон и ждет ответа, но я лишь горько усмехаюсь, понимая, насколько глупо чувствую себя сейчас.
Я словно утопающий, пытающийся в последний момент ухватиться за соломинку, за фантом, за иллюзию! Иллюзию того, что жизнь может стать другой.
Нет, это невозможно.
Папа не мог воскреснуть. Он мертв. Похоронен.
Я сама стояла у его могилы, осыпаемой ледяным ноябрьским дождем, и слушала, как комья земли ударялись о крышку гроба.
Значит, сейчас здесь был не он.
Призрак.
Галлюцинация.
Наверное, мой измученный разум цеплялся за призрачную надежду, выдумывая то, чего быть не может.
Но почему именно сейчас?
В день, когда я впервые сама не захотела отпускать руку Антона?
Может быть, это был мне сигнал от отца с того света? Отец что, так осуждает меня? Не знаю.
В любом случае это была очень злая шутка.
Показать призрак счастья, чтобы тут же отнять его и оставить стоять с пустым сердцем и душой, полной горечи и невыносимой тоски.
С усилием высвобождаю руку из захвата Бражника. Удается это только потому, что моя ладошка взмокла от увиденного и выскользнула. На мне теплая кофта, но по коже все равно ползет мороз, и я обнимаю себя, пытаясь согреться.
— Давай вернемся домой? Сейчас, — голос глухой и осипший, будто не мой.