— О чем вы думаете? — спросил Метцнер.
— О! О своем первом выступлении…
Он промолчал, погруженный в созерцание ее чарующего профиля. Его приводили в восторг мягкие линии ее чуть выпуклого лба, тонкого прямого носа и пухлых губ, розовых, с пленительными чувственными изгибами. У нее были длинные темно-золотистые ресницы, обрамлявшие настоящие живые сапфиры — ее прекрасные глаза. Так Родольф, потрясенный этим совершенством, описывал ее про себя.
— Вот список арий, которые я отобрал, — наконец произнес он. — «Мадам Баттерфляй» — «В ясный день желанный», «Лакме» — «Ария с колокольчиками», которая прекрасно вам удается, «Богема» и, разумеется, «Фауст».
— «Тоска» Пуччини и «Кармен», — добавила она, ведя пальцем по названиям, написанным на белом листе. — В «Кармен» мне всегда давали роль Микаэлы, юной девушки, хрупкой и набожной.
— Здесь вы будете исполнять «Любовь — мятежная птица», арию Кармен. В ней такие сильные слова! Меня не любишь, но люблю я… так берегись любви моей!» Замечательно, не правда ли? Зачастую любовь сводится к этому парадоксу.
Оба музыканта рассмеялись, поскольку швейцарец блестяще изобразил испанский акцент. Эрмин подавила улыбку и нахмурилась.
— Я не разделяю этого мнения, даже если иногда это и оказывается правдой, — сказала она. — Но мы здесь собрались не для того, чтобы философствовать. Пора браться за работу. Этот список выглядит впечатляюще.
— Я хочу записать более четырех арий, но на двух пластинках с таким количеством оборотов это невозможно. В Соединенных Штатах разрабатывают новый метод, который позволит записывать на одну пластинку больше произведений, либо более продолжительных. Я навел справки. Они называют это тридцать три оборота. Это был бы колоссальный прогресс.
Как заядлый меломан, он принялся увлеченно рассказывать об индустрии пластинок, пока звукооператор, тихий молчаливый мужчина, устанавливал микрофон в соседней комнате, которая раньше была ничем иным, как кухней, неузнаваемой с лакированными панелями на стенах и оборудованием, расставленным на столе и полках.
Включившись в игру, Эрмин принялась репетировать. В течение трех часов она работала над различными ариями, но оставалась недовольна результатом.
— Что-то идет не так, — утомившись, с сожалением сказала она. — И мне искренне жаль соседей.
— Вы слишком напряжены, — объяснил ей пианист. — Чересчур стараетесь все сделать хорошо.
— Совершенно верно! — согласился Родольф Метцнер. — Я бы даже добавил, что вы не решаетесь перевоплотиться в своих персонажей.
— Мне не хватает костюмов, декораций и партнера, — призналась она. — И когда я пою в этот микрофон, я ничего не чувствую.
Ей было обидно до слез. Они сделали перерыв на чашку чая с медом.
— Этот напиток очень полезен для вашего голоса! — с отеческим участием уточнил швейцарец. — Если бы мы с вами встретились в пору моей юности, я бы с удовольствием подал вам реплику. Но теперь я на это не способен. Эрмин, не теряйте веры в себя. Я вызову вам такси, и вы сможете отдохнуть в отеле. Мы продолжим репетицию завтра. Хотите воспользоваться телефоном, чтобы сообщить новости своей семье?
— Нет, спасибо, я позвоню из отеля. Это не так просто: сначала мне нужно дозвониться до мэра, который передает мои сообщения родителям. Моя мать пытается провести в дом телефонную линию, но она еще не получила согласия муниципалитета.
Эрмин покинула квартиру расстроенной, сердитой на себя и уверенной, что этот провал повлияет на все ее будущее. «Что, если это знак? — спрашивала она себя в такси. — Возможно, мне лучше закончить свою карьеру. Я считала себя блистательной, одаренной, но это не так. Мне следовало работать больше».
Ее поразило и другое: Метцнер не пригласил ее на ужин и даже не предложил подвезти до отеля. «Я слишком его разочаровала! Это очевидно: он выглядел растерянным. Этот несчастный воздвиг меня на пьедестал и теперь начинает понимать, что я не соответствую его грандиозным проектам».
Следующие дни также принесли разочарование. Уверившись в том, что утратила свой божественный дар, Эрмин начала забывать слова и перестала брать высокие ноты. Устремляя голос ввысь, она резко останавливалась со слезами на глазах.
— Все, с меня хватит! — заявила она к вечеру третьего дня. — В течение нескольких месяцев я пела только для своих близких, и всякий раз они приходили в такой восторг, что я почивала на лаврах. Я прошу у всех вас прощения за то, что потратили на меня время, а вы, Родольф, напрасно вложили свои деньги.