— Мадам, это ваш кузен, — продолжила она. — Вы знаете его лучше меня. Он обладает огромным состоянием, вращается в артистических кругах… если верить его словам. Все видели его со мной в Квебеке, мы работали целую неделю, чтобы записать пластинку. Зачем он это сделал? Его обязательно заподозрят, когда мои родные начнут беспокоиться из-за моего отсутствия!
Эрмин испытывала сильное чувство досады, но также и тревоги. На секунду она предположила, что у Метцнера случилось кратковременное помутнение рассудка и сейчас он уже жалеет о своем поступке.
— Я должна с ним поговорить, — сказала она, — образумить его. Если он перестанет удерживать меня здесь силой, я прощу его.
Анни беспомощно развела руками. Несчастная совсем растерялась. Рядом с этой красивой молодой женщиной с завораживающим взглядом она чувствовала себя глупой и слабой.
— Он проснется не раньше девяти часов, — жалобно произнесла она. — Родольф принимает таблетки, чтобы уснуть. Как мне его жаль, господи боже мой! Разве это выход в его состоянии? Мне холодно на вас смотреть, с вашими босыми ногами…
Это простое замечание успокоило Эрмин. Ситуация не менялась, но, по крайней мере, она в ней разобралась. Ей нестерпимо захотелось оказаться дома или у своей матери в Валь-Жальбере и выпить горячего кофе.
— Мне нужен мой чемодан…
— Я вам его отдам, — заверила ее Анни. — Но вы увидите, Родольф купил вам столько красивых вещей! Хотите чаю или молока?
Разговор принял обыденный оборот. Это была беседа двух женщин ранним утром в золотистом свете июньского солнца. Эрмин решила вести себя более любезно с кузиной Анни.
Она бросила удрученный взгляд на окно с решеткой, размышляя о том, что ждет ее дальше. Тем временем Анни подогрела молока.
— Выпейте, леди, вы, должно быть, проголодались. Родольф вовсе не плохой! Но после похорон своей супруги и ребенка он изменился. Мы — Вонлантены, последние потомки богатого семейства швейцарских производителей шоколада.
— Разве вы не Метцнеры?
— Нет, это фамилия одного из наших слуг в Женеве. Мой кузен часто называется Метцнером, я уже и не пытаюсь понять зачем. Иоахим, мой дядя, был великим человеком с золотым сердцем. Он поклялся себе защищать своих близких от всех земных невзгод. После Первой мировой войны он приехал сюда, в Мэн, и купил эти земли, на которых построил дом. Это было укрытие на случай беды, и, действительно, скоро снова началась война. От бомбежек можно было прятаться в подвале: он огромный. Теперь Родольф решил оборудовать там комнату для вас и театр.
— И когда он это решил? — спросила Эрмин, сделав глоток теплого молока.
— Все совсем новое, — ответила Анни. — Работы велись в авральном режиме, и это влетело в копеечку!
— Они начались около года назад?
— Да. Родольф был так счастлив, когда встретил вас прошлым летом! Помните, в поезде… Это был знак судьбы, он постоянно повторял мне это. Он так давно мечтал к вам подойти, да все не решался.
Маленькой женщине страстно хотелось рассказать больше. Ей так редко выпадала возможность поговорить с кем-нибудь, кроме своего кузена. Вот уже больше трех десятилетий она жила практически затворницей, компанию ей составлял только Родольф, когда жил в Мэне, да и то он нередко ее осаживал.
— Все началось, когда вы сыграли Маргариту в Квебеке, — радостно продолжила. Анни. — С тех пор он не пропустил ни одной оперы с вашим участием. Он отправлялся в Монреаль и в Нью-Йорк, всегда брал места в лучшие ложи и любовался вами через маленький бинокль, приобретенный специально для представлений. Я слышала лишь комплименты о вашем исключительном голосе, вашем таланте и красоте. Мой бедный Родольф! Он садился на те же поезда, что и вы, бродил по вокзалам, собирал все статьи о вас и все фотографии. Я вам все это покажу. А потом он как-то сказал мне странным голосом, что вы определенно женщина его жизни, единственная, кто мог бы заменить его первую супругу. Мне это показалось несколько странным, поскольку он говорил мне, что вы замужем и стали матерью в довольно юном возрасте. Я тогда подумала, не повредился ли он умом окончательно.
Эрмин ждала продолжения, подавленная, охваченная паникой. Этот мужчина преследовал ее около двенадцати лет, тенью по пятам. Наверняка я где-то его видела, — сказала. — Не зря его лицо показалось мне знакомым. Господи, если бы я только знала…»
Она поставила чашку на скамью. В эту секунду ее взгляд упал на следы белого порошка, оставшегося на дне. Охваченная гневом и страхом, она уставилась на Анни.