— Кто — мы?
— Его отец, мать и я. Он ужасно страдал, плакал часами напролет, звал жену своим хриплым голосом, своим несчастным сорванным голосом. Если бы вы слышали, как он пел раньше! Это было потрясающе. Европейская пресса называла его одним из величайших теноров века. Я вырезала заметку, появившуюся после его первого выступления на сцене «Ла Скала», в «Травиате Верди. Именно там он познакомился со своей будущей супругой. Она была очаровательной девушкой, балериной, имеющей все шансы стать примой.
— Итальянка?
— Нет, француженка. Бландина… Какая же у них была красивая свадьба! Море белых цветов, столько ярких огней в садах нашей виллы в Швейцарии! Оркестр играл всю ночь, а они танцевали вальс. Это было волшебное зрелище: ее роскошное белое платье кружилось, кружилось… С тех пор Родольф слушает музыку к балетам. В его театре установлен современный проигрыватель и репродукторы. Поэтому вы слышали в тот вечер «Танец феи Драже» из «Щелкунчика». Бландина танцевала в этом балете, а также в «Лебедином озере», тоже Чайковского.
Эрмин потрясенно кивнула. Она думала о полной надежд жизни этой молодой пары, влюбленной и талантливой, жизни, которую внезапно оборвал несчастный случай. Любимая женщина утонула вместе с ребенком! Родольф выжил, но кем он, по сути, стал после трагедии? Сломленным человеком с измученной страданием душой. Эрмин вспомнила их первую встречу в поезде и часы, которые они провели вместе возле железнодорожных путей.
«Помню, я была им очарована! Восхищена! — подумала она. — Передо мной сидел воспитанный, галантный и чувствительный мужчина. Он доверился мне, оберегал меня. Последующие дни в Квебеке мы часами разговаривали о литературе, опере и музыке. У нас было много общего, он смешил меня. Прошел всего год, и я никак не предполагала, что у него не все в порядке с психикой. Я уверена, что тогда он был совершенно здоров. Тогда, в такси, мне даже захотелось его поцеловать, ощутить прикосновение его губ к моим».
Покраснев, она опустила голову. Родольф больше чем очаровал ее, он почти ее соблазнил. Но прошедшая неделя оставила у нее иное впечатление. Несколько раз и до этого она улавливала в нем чрезмерную нервозность, и его объяснения в любви вызывали у нее неловкость. Анни была права: ее кузен погружался в пучину безумия, одержимости, с тех пор как смог приблизиться к Эрмин, начал с ней общаться.
— Его нужно лечить, — произнесла она вслух. — Прошу вас, Анни, действуйте! Вы его единственная родная душа. Я говорю вам это не только потому, что хочу выбраться отсюда, но и ради вашего общего блага. Иначе может произойти нечто ужасное! Кто знает, как далеко зайдет его безумие?
— Но у меня никого нет, кроме него! Он доверяет мне, я не могу отправить его в психлечебницу.
— И все же хорошенько подумайте над этим, — посоветовала Эрмин. — Ему могут назначить лечение на дому. И, ради Бога, окажите мне одну услугу.
— Какую?
— Передайте этому доставщику продуктов письмо, короткое сообщение для моей матери, которое он опустит в почтовый ящик. Я просто напишу ей, что задерживаюсь или приболела, чтобы она не беспокоилась. Ничего другого. Мне невыносимо думать, что она переживает, думая, что со мной случилось несчастье.
— Нет, леди, нет! Это невозможно. Я не предам Родольфа. И потом, почему я должна помогать вам, если вы отказываетесь подарить ему хоть немного радости? Он просто хочет послушать ваше пение, ничего больше.
Эрмин колебалась. Возможно, ей пора было что-то предпринять, чтобы выбраться из этой нелепой ситуации. Вероятно, она выбрала не лучшее решение, избегая Родольфа и досаждая Анни.
— Мое горло болит уже меньше, — ответила она. — Не знаю, насколько благоразумно будет петь, но скажите Родольфу, что я буду на сцене завтра вечером. Я бы с удовольствием потанцевала с ним вальс.
— О господи боже мой, спасибо! Это очень мило с вашей стороны! У нас есть пластинки с венскими вальсами. Я займусь музыкой. Кстати, одну пластинку выпустил мой кузен. Наведите красоту, милая. Вы должны быть очень хорошенькой…
От радости маленькая женщина захлопала в ладоши. Эрмин сдержала вздох. Она напрасно надеялась на помощь Анни. Чем больше она с ней общалась, тем больше сомневалась в ее вменяемости.
«Видимо, это у них наследственное! — смирилась Эрмин. — Мне никогда от них не вырваться. И Киона не хочет ко мне приходить. Я тщетно зову ее, думаю о ней изо всех сил — такое ощущение, что я больше для нее не существую».