Жаннет переступила невысокий порожек, и вошла в мрачное и довольно большое помещение. Дверь за ней с лязгом захлопнулась, заскрежетал ключ.
Девушка сделала несколько неуверенных шагов вперед, осматриваясь. Здесь было темно и сыро. Окно, забранное решеткой, находилось наверху, почти под самым потолком. На грязных матрацах, брошенных вдоль стен, сидели и лежали люди. И мужчины, и женщины. Их было много. Очень много. Жаннет невольно поразилась этому, хотя и знала, что тюрьмы Парижа последние месяцы переполнены. Но одно дело просто знать, а другое – увидеть вот так, собственными глазами. Не решаясь куда-либо приткнуться, девушка так и стояла, перебегая глазами с одного человека на другого. В камере был полумрак, и она не могла разглядеть их лиц. Неожиданно, какая-то пожилая женщина поднялась с матраца, на котором сидела в дальнем углу и стремительно приблизилась к вновь прибывшей.
- Жаннет, девочка, и ты здесь! – она услышала восклицание Марион. А через мгновение уже обнимала пожилую женщину. Марион повела рукой по вздрагивающей спине Жаннет и заглянула ей в глаза:
- Боже мой, девочка… Я так надеялась, что тебя не тронут! Надеялась, что ты не придешь! Нас арестовали три дня назад, - она перешла на шепот.
- Я не могла не прийти, - также шепотом ответила Жаннет, - а где отец? Он жив?
- Пойдем, сядем туда, - Марион подбородком кивнула на пустой матрац, — это место Клода… его вчера забрали в трибунал, он уже не вернется… так что можешь теперь спать там.
Жаннет послушно пошла за Марион, и они сели вдвоем на рваный грязный матрац, из которого торчали пучки соломы.
Марион взяла Жаннет за руку и тихо прошептала ей:
- Жером жив, но его поместили в одиночную камеру и не дают ни с кем общаться. Его считают главарем роялистского заговора, - она печально и горько усмехнулась, вытирая глаза.
- Как получилось, что вас арестовали? – спросила Жаннет, нагнувшись к ней совсем близко.
- Донос, - ответила Марион, - донесла соседка, жившая наверху. – Флер. У нее трое маленьких детей, а муж-республиканец недавно погиб на фронте. Она не так давно переехала в наш дом, так как за прежнее, более хорошее жилье стало нечем платить.
Казалась мне милой и сердобольной, иногда я разговаривала с ней, встречая на улице, и она всегда жаловалась мне на свою тяжелую судьбу, что теперь они ютятся вчетвером в маленькой комнатке. На той неделе она зашла ко мне попросить немного лука для похлебки. Я не пустила ее дальше порога, она не могла ничего увидеть. Я про Жерома…
- Я понимаю, - кивнула Жаннет, - и что же дальше?
- Я дала ей луковицу, мы поговорили пару минут, стоя на пороге. Она ушла, а в четыре утра за Жеромом пришли гвардейцы.
- Вы уверены, что донесла именно она? – спросила девушка, слушая рассказ старой Марион со слезами на глазах.
- Она… - кивнула та, - мне так и сказали при аресте, мол, гражданка Флер Терви проявила гражданскую бдительность и открыла местонахождение «опасного роялистского заговорщика», о чем сразу же и сообщила властям. Что ж… - старая Марион вновь горько усмехнулась, - наверное, власти оценили ее «патриотизм» и теперь разрешат ей с детьми жить в нашем подвале. Как знать…
- Какая же она гадина! – Жаннет невольно повысила голос, а правая ладонь ее сжалась в кулачок.
Старая Марион успокаивающе погладила ее по руке:
- Господь накажет ее, девочка… может быть, накажет. А может, и нет. Сейчас наступило время подлых людей. Подлых и жестоких. Ладно я-то… мне 78, считай, всю жизнь прожила, умирать не страшно. Но Жером… Мой бедный Жером. А ты, девочка! Господи! – Марион всхлипнула и обняла Жаннет, крепко, совсем по-матерински. И девушка, прижавшись к ней, почувствовала, как по лицу потекли слёзы.