***
- Люди! – Пьер Рейналь протянул вперед руку, и его голос в стенах революционного клуба прозвучал громко и отчетливо. – Народ Франции, послушайте меня! Вспомните о своих священных правах, утвержденных великой Декларацией Прав человека и гражданина!
Народ притих, внимательно слушая его, стоявшего в этот вечер на трибуне. Мадлен, также пришедшая на это собрание, прислонилась спиной к колонне и взволнованно прижала руки к груди. Раньше она и представить не могла, что придет сюда… в бывшую церковь, которая казалась ей оскверненной. А проводимые в ней революционные собрания – кощунством. Но… теперь что-то неуловимо изменилось… словно какая-то непреодолимая сила заставила её отвести сегодня вечером Луизу к Катрин Беко и попросить ее приглядеть за девочкой пару часов.
- Куда-то собралась, Мадлен? – Катрин Беко прищурила глаза и слегка улыбнулась.
- Да, - ответила молодая женщина, - я… я очень переживаю за Пьера. Сегодня он выступает в их революционном клубе, пойду, послушаю тоже.
- Ну хоть ума у тебя хватило дочь с собой туда не тащить, - Катрин нахмурила свои тонкие брови, - и с каких пор тебе стали нравится эти собрания, подруга? Ты ведь сама говорила, что их речи тебе не очень-то по душе.
- Катрин… - Мадлен посмотрела подруге в глаза…, и та увидела в них страх, смешанный с отчаянием, - я просто очень волнуюсь за Пьера. Я поняла, что он не отступится от своих взглядов, но… мне будет легче, если сегодня я буду там. Буду видеть его. Это лучше, чем сидеть в безвестности и ждать беды.
Катрин тяжело вздохнула, и улыбка сошла с ее лица.
- Он не отступится, - повторила она, - ну да… словно он женат не на тебе, а на революции.
- Он такой… да, - очень тихо сказала Мадлен, закусив губу. – Не может изменить своим принципам.
- Он не думает ни о тебе, ни о ребенке! – раздраженно бросила ей Катрин, указав подруге на ее живот, - наверное, ему не терпится сделать тебя вдовой, а будущего малыша оставить сиротой, ведь так?
- Прошу тебя, Катрин, не начинай опять.
- Да я уж вижу, что переубеждать бесполезно, - ухмыльнулась Катрин Беко. – И все же… милая, - ее тон смягчился, и она взяла Мадлен за руку, - ну зачем тебе идти туда? Это же так опасно.
- Я люблю его, - отозвалась Мадлен.
И сейчас, стоя у белой мраморной колонны, она вновь вспомнила этот разговор. Мадлен посмотрела в напряженное лицо Рейналя, заострившиеся скулы, горящие темные глаза. Он намеренно сделал долгую паузу, и ей показалось, что тишина в зале стала физически ощутимой, словно наэлектризованной. На оратора устремились сотни взглядов, в которых были надежда и вера. Народу сегодня пришло очень много, церковь была переполнена.
- Вспомните о своих священных правах! – продолжил Рейналь, повысив голос, - и о тех, кто сейчас, в эти дни перечеркивает их, уничтожает, отнимает, а вас, свободных людей хочет опять погрузить во тьму беззакония! Чтобы вы опять стали униженными и бесправными! Опять стали рабами, только теперь, у новых господ!
Он перевел дыхание и откинул со вспотевшего лба прядь волос. Оперся правой рукой на трибуну и продолжил:
- Права эти… вы все их хорошо знаете, не так ли?
- Да! – возбужденно загудели собравшиеся.
- Я напомню их вам! – продолжал Пьер Рейналь. – Свобода слова! Мы, народ Франции, имеем право открыто выражать свое мнение, не боясь, что нас за это бросят за решетку и казнят. Ведь так?
- Так… так! - раздались голоса.
- Свобода митингов и собраний! – Пьер оттянул шейный платок и оперся обеими руками о края трибуны.
- Свобода печати! – он вновь повысил голос, продолжая свою речь, - каждый журналист имеет право выражать свое независимое мнение и критиковать власть, не боясь быть за это осужденным. Без свободы мнений республика превращается в гладь стоячего болота, а все яркие люди, имеющие свои убеждения и отличные от этого серого «болота» объявляются «врагами нации» и «иноагентами». Пора уже положить этому конец! Вы согласны со мной, граждане свободной Франции?!
- Да, да! Согласны! – раздался одобрительный рев голосов, мужских и женских.