- Искренне соболезную вам, Серван, - проговорил Рейналь и, шагнув к Тьерсену, обнял его, похлопав по плечу, - понимаю, как вам сейчас тяжело. Но… держитесь!
- Ради чего? – криво усмехнулся Жан-Анри, - спасибо, но я не знаю, ради чего мне теперь держаться.
Он сунул руку во внутренний карман камзола, вытащил свернутый в трубочку рисунок, который у него так и не изъяли, развернул и протянул Рейналю:
— Вот она… моя бедная Жаннет. Я сам ее нарисовал… этой зимой.
- Красивая девочка, - Пьер посмотрел на рисунок, - и совсем юная. Очень жаль ее, - вздохнул он, возвращая рисунок Тьерсену.
- Творится черти что, - продолжил он каким-то глухим голосом, отвернувшись в сторону.
Жан-Анри сел на матрац, и Пьер сел рядом с ним, вытянув ноги.
- Знаете, Серван, - продолжил он, - я сам о многом думал, еще до того, как попал сюда. Но и здесь тоже думал… благо, сидя в одиночной камере особо больше и нечем заняться. И я все размышлял, где же и когда МЫ допустили ошибку…
- Ошибку? – тихо, одними губами переспросил Тьерсен.
- Да, - Рейналь кивнул, - как получилось такое… вы ведь художник и должны понять это сравнение… как же вышло, что мы хотели нарисовать нечто прекрасное. Например… - Рейналь прикрыл глаза, подбирая наиболее удачное сравнение, - например, прекрасный цветок… символ счастья, любви, добродетели… а получился на холсте некий отвратительный монстр, который жрет людей и питается их болью, их смертью. Как из одних и тех же линий и красок… и деяний… могут получится абсолютно взаимоисключающие вещи?
Тьерсен опустил глаза и смотрел на белый уродливый шрам на своей руке. Внезапно он вспомнил тот день, когда вместе с маленькой Луизой они рисовали розу, а к ним подошел Рейналь вместе с Мадлен…
- Я не знаю, почему так получается, - тихо ответил он, - вероятно, плохие помыслы в людях всегда пересиливают. Такова уж человеческая природа.
- Всегда? – Рейналь посмотрел на него с определенным удивлением. – Вы отъявленный пессимист, Серван. Впрочем, после всего, что вы пережили…, я могу вас понять. Я и сам все-таки надеялся, что нравственная природа людей не столь отвратительна и порочна. Иначе, для чего тогда вообще строить какую-то прекрасную и справедливую жизнь. Вернее – для кого?
- А сейчас вы по-прежнему верите в это? На пороге смерти? – спросил Жан-Анри. – Что жизнь может быть прекрасна и справедлива… для всех людей сразу?
Вместо ответа Рейналь встал и прошелся по камере. Остановился у стола, взъерошив волосы. Он молчал. И Тьерсен продолжил сам:
- Жизнь изначально несправедлива. И это так. Например, одни люди рождаются красивыми и одаренными, а другие – уродливыми и бездарными. Как вы прикажете здесь установить справедливость, равенство? – Жан-Анри усмехнулся.
- Люди всегда будут рождаться разными. Мы же предлагаем установить, и уже установили социальное равенство, единые возможности для всех, и это дала им республика, - парировал Рейналь, - не понимаю, к чему вы клоните, Серван? Раньше вы не говорили так.
- Еще республика дала всем право на одинаковую смерть, - выдохнул Жан-Анри, - вы и сами говорили про монстра, питающегося смертями. О да, перед гильотиной теперь все равны. Скоро и мы с вами ощутим это на своих шейных позвонках. Скорей бы…