- На гильотину их всех! – послышался визгливый женский голос откуда-то с галерки, голос чем-то знакомый … и Тьерсен подумал, что это, возможно, та самая Николь со светлыми «рыбьими» глазами», которая, судя по всему, была здесь завсегдатаем. Но он не стал всматриваться в публику, а просто откинулся на жесткую спинку скамьи и прикрыл глаза.
Приговор присяжных, вернувшихся через пятнадцать минут, был ожидаем и предсказуем. Всех семеро подсудимых приговорили к смертной казни.
- … которая состоится завтра, в десять утра на площади Революции, - будничным голосом зачитывал приговор председатель трибунала Эрман.
Эти слова вывели Тьерсена из состояния прежнего спокойствия и равновесия.
- Как завтра? – воскликнул он, - ведь все обычно заканчивается в этот же день!
- Вам так не терпится умереть? – поинтересовался сидевший рядом Девалье. Он старался говорить весело и опять улыбался, но лицо его было белым, как полотно.
- Выведите подсудимых из зала! – обратился Эрман к гвардейцам, и те направились в сторону заключенных.
Публика, также разочарованная тем, что казнь переносится на следующий день, стала неохотно расходиться.
Тьерсен вместе с другими заключенными шел по длинному мрачному коридору Консьержери.
- Стоять! – скомандовал ему один из гвардейцев, когда они поравнялись с дверью в конце коридора. Жан-Анри остановился, и охранник зазвенел связкой ключей, выискивая нужный, наконец отыскал и со скрежетом вставил его в замочную скважину. Остальные шестеро приговоренных под конвоем пошли дальше и скрылись за поворотом.
- Вечер и последнюю ночь проведете здесь, - проговорил охранник, направляя Тьерсена в небольшую комнату, в которой, как ни странно, имелось окно с двойной решеткой, - завтра за вами придут в семь-тридцать утра. А сегодня вечером, в восемь часов принесут ужин.
- Спасибо, - хрипло ответил Тьерсен.
Он огляделся. В маленькой комнате был стол, стул и даже узкая кровать, застеленная залатанным одеялом, что его немного удивило, и он с грустной иронией подумал, что свою последнюю ночь проведет вполне по-человечески, а не как собака, спящая на грязной подстилке на полу.
- Есть какие-нибудь последние просьбы, Рейналь? – спросил охранник, глядя мимо Тьерсена куда-то в сторону, - может быть, хотите кому-то написать? Тогда вам принесут бумагу, перо и чернила. Один из наших людей доставит письма адресатам, так что можете не волноваться насчет этого.
- Нет… благодарю, - отозвался Жан-Анри и сглотнул, - писать мне некому.
Охранник немного удивленно посмотрел на него и повернулся к выходу. Через мгновение дверь за ним закрылась, и Тьерсен остался наедине с собой.
Он подошел к окну и взялся пальцами за холодные металлические прутья. Наверху окно было полукруглое, являя собой некое подобие арки, а внизу него располагался довольно широкий подоконник. Зачем-то и его забрали решеткой, таким образом, она получилась двойной.
«Чтобы уж точно отсюда не выбраться», - усмехнулся Тьерсен.
Впрочем, пролезть в это окно мог бы разве что маленький ребенок.
Вид из окна был унылый, как и полагается тюремному пейзажу, особенно столь мрачной тюрьмы, как Консьержери. Небольшой каменный двор-колодец. Окно камеры Тьерсена смотрело в зарешеченные окна, расположенные на противоположной стене здания. Внизу виднелись черные полосы земли, сквозь которые, несмотря на отсутствие солнца, пробивалась хилая весенняя травка. Жизнь, несмотря ни на что, брала свое. И от ее вида у Тьерсена, спокойного до сих пор, вдруг защипало в глазах, он почувствовал, как по лицу текут слезы.
- Слабак, - тихо сказал он сам себе, вытирая их ладонью, - ты же сам хотел этого.
«Хотел, - мгновенно ответила ему какая-то другая часть сознания, та, что вечно оправдывала его, жалела и делала всегда таким слабым, жалким и ничтожным, - да, я хотел этого… я приготовился умереть… но не думал, что предстоит ждать еще весь вечер… и всю ночь. Это … это слишком тяжело».
Пройдя три шага до кровати, стоявшей у стены, Тьерсен сел на нее и обхватил виски руками, чувствуя, как под пальцами глухо пульсируют сосуды. Но и сидеть долго не мог, встал и опять подошел к окну.
Взгляд его скользнул по пустому двору, решеткам, затем переместился на стену, и ему показалось, что на серых гладких камнях, в самом углу, что-то странно светлеет. Жан-Анри быстро подошел туда и пригляделся. Это была белая, немного корявая надпись, сделанная, вероятно, мелом. Он дотронулся до нее пальцем. Точно, мел. Облизнув пересохшие губы, Тьерсен прочитал следующее:
«Жан-Люсьен Терви (15 марта 1765 - 24 марта 1794)
Жизнь прекрасна, но смерть неизбежна.»
«Сегодня 26-е марта, значит, этого Терви казнили два дня назад, - подумал Тьерсен, - и надпись его еще не успели стереть. А, может, просто еще ее не заметили»
Почему-то эта предсмертное послание прежнего заключенного немного успокоило его, словно в камере он был теперь не один. И еще он подумал, что где-то должен быть мел. Если Терви, конечно, не унес его с собой. Маленький кусочек мела Жан-Анри обнаружил на подоконнике, за решеткой. Вероятно, сделав надпись, Терви забросил его туда. Закатав рукав рубашки, Тьерсен попытался просунуть сквозь решетку руку и достать его. Промежуток между прутьями был довольно широкий, и Жан-Анри сильно похудел за последние дни, поэтому вскоре его пальцы ухватили мел и извлекли наружу. Он зажал его в руке и подошел к стене…