Эстер подняла свою красивую голову и, посмотрев на Овида, слегка улыбнулась ему. Ее губы при этом едва заметно подрагивали. В тени деревьев ее кожа цвета слоновой кости казалась более бледной. Ветер, дующий со стороны озера, заставлял плясать маленькую прядь волос, упавшуюся на ее лоб. Не сводя глаз с Овида, которого ее слова очень обрадовали, она слегка прикоснулась губами к его темно-розовым губам красивой формы.
– А у меня что, нет права на поцелуй? – прошептала она, почувствовав, что он колеблется. – Никто в мире не станет на вас из-за него сердиться.
Выпустив из рук то, что он в них держал, Овид осторожно обнял Эстер и очень нежно ее поцеловал. Они оба почувствовали, что их души тянутся друг к другу и ведут себя при этом не так робко, как тела, уже давно не испытывавшие плотских наслаждений. Затем Овид, проникнувшись нежными чувствами, обнял Эстер уже намного крепче и стал покрывать легкими поцелуями ее щеки и волосы.
– Мне не хочется выпускать вас из своих рук, – прошептал он ей на ухо. – Я хочу прижимать вас к себе и тем самым заставить позабыть обо всем, что вы пережили.
– Я вряд ли об этом забуду, но мне тем не менее очень хочется жить… А теперь нам нужно поторопиться на сыроварню. Я ведь сегодня должна прибыть на работу в восемь часов вечера.
– Да, вы правы. Собираемся поскорей – и поехали.
Овид весь дрожал от того невероятного ощущения счастья, которое доставили ему эти объятия и поцелуи. Они сулили ему новые поцелуи и новые моменты близости.
Примерно час спустя он остановил свой старенький «шевроле» возле сыроварни, на которой работал Мукки. Когда они подъезжали к ней, то увидели справа и слева от дороги пасущихся коров с шерстью коричневого цвета или же, гораздо реже, рыжеватых. Некоторые из них были с телятами.
– Канадская порода, которую начали выводить еще первые переселенцы, – сообщил Овид. – Их предки – нормандские коровы. А также голландские и английские.
Сейчас, в середине дня, было так жарко, что это усиливало чувствующиеся в воздухе запахи соломы, сухой земли и кислого молока. Овид и Эстер вышли из машины рядом с большими кирпичными зданиями, окруженными деревянными постройками размером поменьше. Им навстречу почти сразу пошел высокий парень с кожей цвета меди. Это был Мукки. Одет он был в куртку и штаны из синего полотна, а его иссиня-черные волосы прикрывала кепка. Эстер он улыбнулся очень широкой улыбкой, а вот на Лафлера взглянул без особой доброжелательности.
– Добрый день, мадемуазель Штернберг! – громко сказал Мукки. – Я вообще-то думал, что вы приедете с моими бабушкой и дедушкой, и не сегодня, а через недельку-другую.
– Мне очень захотелось взглянуть на те пейзажи, которые вы так восторженно хвалили, Мукки. А еще я хотела купить сыра. Собираюсь угостить им своих коллег по санаторию и ваших родственников. Ко мне все так хорошо отнеслись!
– Моя хозяйка машет вам рукой. Пойдемте, она сможет посоветовать что-то лучше, чем я, – сказал Мукки, бросая на Овида хмурый взгляд и тем самым заставляя его остановиться.
Овид, удивившись и смутившись, достал свою пачку сигарет и предложил Мукки угоститься сигаретой.
– Нет, спасибо, в рабочее время я не курю!
Дождавшись, когда Эстер отойдет достаточно далеко, Мукки тихо спросил суровым тоном:
– Вы уже поставили крест на моей сестре, месье Лафлер? Теперь пришла очередь мадемуазель Штернберг?
– Послушай, Мукки, мы ведь с тобой друзья! Зачем ты называешь меня «месье Лафлер», даже если тебе и есть в чем меня упрекнуть?
– Я уже больше вам не друг и не мальчишка, которого легко одурачить. Я в эти последние три дня много думал. Вы все время крутились возле моей матери, а затем стали крутиться вокруг Лоранс. Поэтому я вас предупреждаю: не смейте больше подходить ни к одной, ни к другой. Я знаю, что вы целовались с Лоранс, и у меня этот случай не вызывает восторга – как не вызвал бы он восторга и у моего отца. Я пообещал сестре, что ничего не расскажу родителям, но я вполне имею право высказать свое мнение вам.
– Знаешь, Мукки, я тебе, черт побери, не какой-нибудь извращенец! Я извинился перед Лоранс, сказал ей, что с моей стороны это была ошибка, мимолетное наваждение!
– Ну и что? Вы думаете, что все смогли уладить своими дурацкими извинениями? Она любит вас вот уже несколько месяцев. Для нее этот поцелуй имел большое значение. Если бы вы тоже ее любили, я бы больше других этому обрадовался, потому что мне наплевать на вашу разницу в возрасте. Однако вы ее не любите. Это видно невооруженным глазом.