Мирей пустила слезу, а Лора, к горлу которой подступил ком, не смогла удержаться от того, чтобы не зааплодировать. На нее нахлынули воспоминания. Она вспомнила, как сидела в глубине роскошного обеденного зала в отеле «Шато-Роберваль» в траурных одеждах, слушая, как поет чудо-ребенок, которого уже тогда называли Соловьем из Валь-Жальбера. Восхищаясь талантом и великолепным голосом своей дочери, она сейчас испытывала такое же чувство гордости, как и тогда, в те далекие времена.
– А как же блинчики? – вдруг спросил, проголодавшись, Констан. – Уже пора есть пироги и блинчики.
– Вначале сядь за стол, озорник! – засмеялся Жослин. – Ты тоже иди сюда, Адель! Твой красивенький картонный домик никуда не улетит.
– Не хватает горшочка с молоком, – сказала Киона, после того как помогла Адели сесть на стул. – Но…
Ничего больше не сказав, она побежала на кухню. У нее только что началось видение, которое заставило ее смутиться. Она поспешно вернулась из кухни и поставила молоко на стол.
– Кое-кто не осмеливается войти в сад, – сообщила она. – Я пойду его приведу. Он будет нашим гостем.
– Перестань плодить тайны, Киона! – вспылила Лора. – Ты иногда немного злоупотребляешь этим своим чертовым природным даром!
– Мама, следи за своей речью! – возмутилась Эрмин. – Знаешь, мои дети послушают-послушают тебя и папу да сами начнут ругаться…
– Я имела в виду Людвига, – пояснила Киона. – Он пришел с Томасом.
Она, улыбаясь, ушла. Мадлен с раздосадованным видом посмотрела на свои наручные часы – подарок, который она получила на предыдущее Рождество. Если Акали и в самом деле приедет на поезде в шесть часов вечера и придет сюда, этот молодой немец все еще будет здесь, в саду, и все начнется сначала. Ее приемная дочь расстроится из-за того, что увидит Людвига, и ее встреча с ней, Мадлен, будет испорчена. «Поэтому я приду на перрон вокзала чуть раньше и постараюсь как-то задержать Акали, – подумала она. – Мы совершим небольшую прогулку. Мы ведь так долго не виделись, и нам нужно очень многое друг другу рассказать! Впрочем, Киона могла и ошибиться. Разве Акали покинула бы монастырь, не предупредив об этом меня? Она вполне могла мне написать и попросить меня к ней приехать, чтобы мы могли обсудить это ее решение!»
Пока эта милая индианка предавалась подобным рассуждениям, Киона пошла к калитке, украшенной маленькими розами. Она увидела за ней уходящего прочь светловолосого мужчину, который держал на руках мальчика с такими же светлыми волосами. «Какой он несчастный! И грустный, очень грустный!» – подумала Киона, уже собираясь окликнуть Людвига.
Однако ей этого делать не пришлось: Людвиг и сам оглянулся еще до того, как она произнесла его имя, а затем, повернувшись и облегченно вздохнув, пошел назад, к ней навстречу.
– Я боялся, что помешаю. Эрмин пела, и мне показалось, что мое появление в этот момент будет несвоевременным, – объяснил он со смущенной улыбкой.
Он, однако, чувствовал себя вполне раскованно рядом с Кионой, которая до сих пор оставалась в его представлении лукавой и дерзкой девчонкой-подростком из Валь-Жальбера, экстраординарными способностями которой он восхищался на берегу Перибонки.
– Идемте, там у нас есть горячий чай, блинчики и пироги, приготовленные белыми ручками Снежного соловья! – сказала Киона шутливым тоном.
– Ты теперь обращаешься ко мне на «вы»? – удивился Людвиг. – Мне это не нравится. Мы ведь с тобой старые друзья.
Томас уставился на Киону своими карими глазами, прижавшись головой к ложбинке на плече отца.
– Людвиг, ты вообще-то не один. Я приглашала и твоего сына тоже.
– Большое спасибо. Я воспользовался этой прогулкой для того, чтобы всех навестить. Месье Маруа любезно согласился одолжить мне свой автомобиль. Вообще-то мы скучаем по Адели – и Томас, и я. А Шарлотта сейчас отдыхает.
– Ну и правильно, – сказала Киона. – Пойдем.
Киона пошла впереди Людвига. Она выглядела в штанах и рубашке так же грациозно, как и в летнем платье. Людвиг, идя вслед за ней, удивлялся тому, что он вдруг перестал ощущать тяжесть на душе – тяжесть, которая мучила его с того драматического момента, когда он понял, что больше не любит свою жену. «Я, наверное, ошибся, – подумал он. – Я должен лелеять Шарлотту и оберегать ее. Она ведь моя супруга, и я ее простил».
Несколькими минутами позднее он уже сжимал в своих объятиях Адель, а Томас бегал по лужайке вместе со следовавшей за ним по пятам Катери. Людвига все встретили очень тепло, потому что было невозможно относиться плохо к этому человеку, отличающемуся необычайной любезностью.