Констан и Адель в конце песни зааплодировали. Их глаза радостно заблестели. Томас, похоже, тоже был очарован, а Катери беззвучно смеялась. Что касается Кионы, то последний куплет вызвал у нее восторг, однако внешне он никак не проявился: ее лицо осталось невозмутимым.
– Мин, эта песня очень понравится Наку. Мне нужно записать ее слова. Мне она тоже нравится.
Вечером, когда Киона легла спать, она уже не думала ни об Алиетте, ни о своем прадедушке: ее мысли вращались в основном вокруг Людвига. Что делает он в этот поздний час на берегу Перибонки? Киона представила себе костер на поляне и Людвига, сидящего возле этого костра в компании с Тошаном, Мукки и Луи. Его лицо было ей знакомо на протяжении уже нескольких лет, однако впервые ей захотелось прикоснуться к нему кончиками пальцев и положить ладонь ему на лоб. Широко улыбнувшись, Киона закрыла глаза. Она почувствовала себя по уши влюбленной.
Роберваль, среда, 6 сентября 1950 года, дом Эстер
Эстер находилась в снятом ею доме одна. Она создала интерьер в абсолютно современном стиле, чтобы отделаться от воспоминаний о родительской квартире в Париже, в которой доминировали старинные картины, шикарная мебель и тяжелые вышитые шторы. Съев на ужин салат и яйцо, сваренное вкрутую, и расположившись на красном диване, она листала журнал мод. Из новехонького радиоприемника доносилась классическая музыка.
Эстер вот уже в третий раз бросила взгляд на часы. Овид задерживался. Он провел этот день в Сен-Фелисьене, но ночевать должен был приехать в Роберваль. Эти двое любовников старались по возможности не разлучаться: они организовывали свою повседневную жизнь и работу так, чтобы проводить как можно больше времени вместе. Они встречались то на улице Марку, то в Сен-Фелисьене, соединенном с Робервалем железнодорожной веткой. Эстер, ездившей на работу на велосипеде, приходилось садиться на поезд и проезжать на нем всего лишь несколько километров, чтобы наведаться к Овиду. Их отношения становились все более и более тесными, и они уже всерьез вознамерились пожениться еще до наступления зимы или же в ее начале – главным образом для того, чтобы положить конец сплетням, которые распространялись о них. Они оба чувствовали, что соседи проявляют к ним довольно большой и не всегда здоровый интерес. Они над этим подсмеивались, понимая, что шокируют своим поведением некоторых благонравных людей.
– Я буду называть себя «мадам Лафлер», – говорила Эстер. – Звучит неплохо.
В этот вечер она снова подумала о предстоящей гражданской церемонии бракосочетания. Ей хотелось, чтобы гостей было немного и чтобы в день бракосочетания шел снег. «Я куплю себе меховую шапочку и длинную накидку с воротником из такого же меха», – усмехнувшись, подумала она.
Улыбка застыла на ее губах, когда стена позади дивана слегка содрогнулась от глухого удара. Затем послышались еще два удара – такой же силы и такие же глухие.
«О-о, нет, только бы это не началось снова!» – простонала Эстер, вставая и чувствуя, что у нее екает сердце.
Попытавшись успокоить себя мыслями о том, что на дверях уже стоят замки, а окна крепко-накрепко закрыты, Эстер инстинктивно пошла искать себе убежище в кухне – самом маленьком и самом теплом помещении в этом доме.
«Мне следовало бы выйти и прогнать этих злых шутников», – прошептала она.
Однако она стала лишь выжидать. Других ударов не последовало. Ей показалось, что воцарилась какая-то неестественная тишина, хотя из радиоприемника и звучал концерт для фортепиано.
«Уже становится холодно. Осень. Скоро придется включить отопление», – сказала она себе, начиная готовить чай.
Она зажигала газ в конфорке, на которой стоял чайник, когда вдруг на ее правое плечо легла чья-то ладонь. Так легонько к ней обычно прикасался Овид, и она, почувствовав облегчение, повернулась.
«А-а, ты уже здесь!» – сказала при этом она.
Однако позади нее никого не оказалось. Она была в кухне одна.
«Такого не может быть! Я ведь и в самом деле что-то почувствовала, – пробормотала Эстер, в панике уходя из кухни в гостиную. – Овид, приезжай поскорее!»
С ужасом думая о том, что ее может снова коснуться чья-то рука, она включила музыку погромче, как будто та могла развеять ее страх. Однако как только фортепиано зазвучало громче, раздались новые удары, но уже в противоположную стену. Затем вдруг одна за другой затрещали и погасли электрические лампочки. Из радиоприемника донеслись какие-то хрипы, и он перестал работать. Стало темно и очень тихо. Эстер, перепугавшись, издала хриплый крик, чем-то похожий на крик загнанного животного.