Глава 1.
Просыпаюсь от собственного кашля, и первое, что понимаю, — у меня высокая температура. Мне так плохо, что даже глаза не могу открыть. Кто-то помогает мне выпить немного воды и кладёт на лоб холодный компресс. Проваливаюсь в тяжёлое забытье и вспоминаю, что должна быть в больнице, и отнюдь не из-за простуды. Начинаю отматывать назад свои воспоминания.
Я работаю экспедитором, сопровождаю водителей и их грузы. В этот раз сижу не на телефоне, а лично еду с водителями. Мы едем двумя большими машинами, во второй машине тоже моя коллега-экспедитор. Только если мой водитель — это мужчина под шестьдесят, у неё — молодой парень. И будем правды, мне он нравится, и я бы хотела, чтобы у нас с ним были не только милые разговоры по работе. Мысли перескакивают и показывают нашу последнюю стоянку. Зима, скользко, и моя коллега падает и ломает руку, у неё открытый перелом. Мы как в хвост укушенные носимся, ищем ей врача и помогаем добраться до больницы.
Дело усугубляется тем, что мы проезжали через маленький посёлок, и толковой больницы здесь нет. Есть фельдшер, что может только роды принять и гипс наложить. К счастью, он смог вызвать скорую из города, и коллегу забрали в город. А потом у меня сильно заболело в груди, и в глазах потемнело. Неужели я вот так вот резко умерла из-за проблем с сердцем? Но я раньше никогда не жаловалась на сердце!
— Пей, София, — слышу мальчишеский голос и делаю несколько глотков.
Меня тоже звали София… Но теперь я вижу чужие воспоминания. Малышке, в чьё тело я попала, семь лет. У неё никого нет, от неё отказались в роддоме, и в интернате она с рождения. Выхаживает её один из старших мальчишек. Раньше она с ним часто дралась, а теперь они с ней нянчатся.
— Борись, малышка.
Через какое-то время мне стало легче, и чувствую, как болезнь отступает. С постели встать ещё не могу, сил не хватает. Мальчишки приносят мне простую кашу с какими-то овощами и помогают поесть.
— Долго я? — спросила тихо.
— Три дня в горячке была, — вздохнул старший мальчик.
Посмотрела по сторонам: я в общей спальне. Но, кажется, не одна заболела тогда.
— Лёшка умер вчера.
Хрипло сказал мальчик — сейчас память подсказывает: Игнат, ему четырнадцать, скоро пятнадцать. А Лёшке тоже семь лет было… Мы с ним попали под дождь и вдвоём заболели. Лекарств и врачей в интернате по факту нет. Есть номинальный врач, но он сказал, что это просто простуда, и мы должны сами переболеть.
— А что директриса?
— Крыса, — прошипел Игнат, — сказала: одним ртом меньше.
Я ещё неделю провела в кровати, по настоянию местного врача. Но он не лечил, и про компрессы парням сказала старая санитарка, которая поняла, что другой помощи дети не получат. Сразу после болезни стала присматриваться к месту, куда попала. Бедно, очень бедно. Сейчас поздняя осень, отопление есть, но очень слабое. В помещениях холодно. Одежда у детей есть в достатке, но такая, что смотреть страшно. Но она хотя бы есть. А ещё сиротам выплачивались небольшие деньги — об этом узнала вскоре после выздоровления.
Директриса вызывала нас к себе и вручала несколько купюр, и нужно было поставить подпись или хотя бы пару закорючек, чтобы отметить, что деньги получили. Но вот в ведомости я увидела, что каждому из нас полагается тысяча двести лье, а на руки нам выдают только четыреста. Решила: раз я ребёнок, то включаем детскую непосредственность на полную.
— А почему только четыреста? Там цифра больше.
Мысленно окрестила её воровкой.
— Либо столько, либо ничего, — сказала она жёстко.
Сразу спрятала четыре купюры в карман и сказала:
— А я могу с вашей помощью открыть банковскую карту? Я бы хотела копить деньги.
— Зачем?
Спросила она с прищуром, во взгляде нет жадности и чего-то плохого. Может, не она лично ворует? Пока ничего не понятно.
— Я не хочу пока тратить, а на карте надёжнее хранить.
— Где ты это услышала?
— От взрослых.
— Хорошо, помогу, — вздохнула она. — Нужно остальным предложить. Если хочешь, деньги могут приходить сразу на карту.
— Нет, — мотнула головой. — А почему так мало?
— Не от меня зависит, — вздохнула она тяжело. — Нужно порадоваться: хоть что-то вам оставляют.
— Директор, — позвала тихо. — А после выпуска мы куда попадём?