– А я как раз на сей счет и размышляю, – бодро откликнулась Клара и представила себе выражение лица Джулиана, если она заявится на вечеринку с обесцвеченными на голливудский манер волосами. Он, помнится, разнервничался, даже когда она всего лишь приколола брошку не на ту сторону пальто.
– Ты бы тогда стала похожа на эту ужасную миссис Гаррард! – хихикнула Анита. Поскольку раньше они никогда не делились своими чувствами относительно «ужасной миссис Гаррард», Клара обрадовалась: хорошо, что хоть это их явно объединяет.
У парикмахерши Берил одна сигарета торчала изо рта, а вторая, запасная, была заткнута за ухо. Ее собственная прическа тоже не внушала ни вдохновения, ни доверия – казалось, ее волосы живут отдельно от нее, собственной жизнью; с другой стороны, как говорится, нищим выбирать не приходится; особенно если речь идет о сельской парикмахерской.
– Ты никогда не рассказывала мне о том, как пережила войну, Клара, – вдруг задумчиво промолвила Анита, глядя, как Берил собирает свои расчески и кисти, то и дело роняя пепел на ковер.
– Да особенно и рассказывать-то не о чем. – Клара понятия не имела, что довелось пережить самой Аните в том концлагере, но она видела немало документальных репортажей – их обычно показывали в кинотеатре перед началом художественного фильма – и понимала, что слово «ад» применительно к концлагерям преувеличением не было. – Я почти все время жила в Лондоне и работала в фирме «Харрис и сыновья» и… вот, собственно, и все. – Если бы она сейчас стала рассказывать о Майкле, то наверняка заплакала бы, а ведь сегодня предполагалась вечеринка в честь их с Джулианом помолвки, так что…
– А во время блица ты была в Лондоне?
– Да.
– И твоя мать тоже?
Дети в Грейндже тоже иногда спрашивали ее о матери, но взрослым это редко приходило в голову. Большинство людей после войны стали похожи на плотно закупоренные банки и понимали, что остальные испытывают столь же мало желания обнажать свое нутро. Ни о чем не спрашивай, ничего не рассказывай.
– Нет. Мои родители были миссионерами. В Африке, – ровным, безжизненным тоном сказала Клара.
– А ты с ними не поехала?
– Не поехала.
– Они сами тебя здесь оставили?
– Да.
Сейчас Анита отнюдь не проявляла своей обычной бескомпромиссности. Очевидно, когда ей хотелось что-то узнать, она применяла иной метод: мягко отвинчивала крышку на очередной «закупоренной банке» и нюхала ее содержимое.
– Они тебя бросили?
– Нет. Ну, в общем, почти что. Да, пожалуй, все-таки бросили.
И Кларе вдруг показалось, что из нее выкачали весь воздух и теперь ей нечем дышать. Но ей давно уже необходимо было сказать эти слова. Ей необходимо было отпустить эту боль. Кстати, и Берил уже направилась к ним, держа в руках поднос с бигуди.
– Это была его идея – туда уехать, – быстро сказала Клара. – А потом моя бедная мама там заболела и умерла. И, как мне говорили, умирала она медленно и мучительно.
Анита ласково накрыла рукой ее дрожащие пальцы.
– Значит, и ты хорошо знаешь, что такое страдания.
Угощение готовила миссис Уэсли и постаралась на славу. Еды на столе было столько, что скатерти видно не было – всевозможные сыры, ветчина на косточке, пышные роллы с колбасой, хлебный пудинг, рассыпчатое печенье с ломтиками персиков. На это ушла изрядная сумма отложенных Джулианом наличных. Давно уже Клара не видела столь богато накрытого стола, у нее даже слюнки потекли при виде этих кушаний, однако она слишком сильно нервничала, чтобы хоть что-нибудь съесть, да и нарушать красивое убранство ей не хотелось. Даже ее старое зеленое платье казалось ей сейчас чересчур эффектным, чересчур лондонским. Хорошо, думала она, что я не стала покупать ничего нового. Тщательно уложенные в парикмахерской волосы выглядели какими-то неестественно застывшими, мертвыми, и она решила, что ни за что больше не пойдет к этой Берил! После посещения парикмахерской уши у нее до сих пор горели после горячей сушки, и ей казалось, что они так и пылают алым цветом, хотя Терри и заверила ее, что уши у нее такие же, как всегда – розовые.
Робинсон и Брауни уже прибыли. Вместе с женами, разумеется, – и Клара немедленно преисполнилась сочувствия к жене Брауни. Двенадцатилетний сынишка Робинсона в галстуке-бабочке ходил по залу с блюдом сэндвичей с кресс-салатом, предлагая их гостям, и те милостиво ему улыбались. Клара вдруг почувствовала себя виноватой: если этому мальчику можно здесь находиться, то почему же ее детям этого нельзя? Им бы тоже следовало быть в числе приглашенных.