Потом он снова прижал ее к себе и стал гладить по спине, по плечам, между лопатками, и она все прижималась к нему, ей хотелось быть к нему как можно ближе, чувствовать его запах, впитывать кончиками пальцев очертания его тела; это действовало на нее поистине ошеломляюще – она уже давно этого хотела, и это оказалось так хорошо. И вот-вот вроде бы должен был последовать поцелуй, наконец-то настоящий страстный поцелуй, и ей для этого нужно было только поднять голову. Это было похоже на те мгновения, когда стоишь на платформе метро и ждешь, что из туннеля вот-вот вынырнет поезд; или на ожидание того момента, когда трамвай, наконец, доберется до твоей остановки. Клара закрыла глаза и ждала, наслаждаясь предвкушением этого момента и чувствуя, как тает ледяной ком у нее внутри, и они были близко-близко, между ними даже палец невозможно было просунуть, но она все продолжала к нему прижиматься, и ей было восхитительно тепло, и она была допьяна напоена теплом его тела, и его объятия были единственным местом в мире, где ей хотелось быть и остаться, и она уже приподняла лицо, чуточку раздвинула губы, и… по ошибке назвала его Майклом.
Айвор мгновенно исчез, и она снова оказалась в кухне одна, только теперь ей стало гораздо хуже, чем прежде.
Джуди. Бедная Джуди.
Клара пила чай и плакала, вытирая нос рукавом.
«Через восемь триместров он станет директором…» Какой же ты мерзавец, Артур! Ты чудовище, мерзкий ублюдок…
Через заднюю дверь в дом осторожно вошли Анита и доктор Кардью, хотя раньше никогда этой дверью не пользовались. Они возникли как бы ниоткуда, их словно фокусник вытащил из своей волшебной шляпы, и Клара хорошо помнила, что от удивления – и так неуместно – рассмеялась. Как они сюда попали? Откуда они узнали? И как забавно, что они такие единые, слитные. Они суетились вокруг нее с неким негромким гудением и что-то говорили о нюхательных солях, о валиуме, и временами из этого общего гудения прорывался голос Аниты, как всегда слишком громкий: У нее же никого нет! Эти слова отдавались у Клары в голове таким громким эхом, что у нее возникало ощущение, будто теперь она оглохла и больше уже никогда и ничего не услышит. А ведь и у нее раньше была семья. И у Джуди была семья. Джуди была таким человеком, которого любили все, кто ее знал – и вот ее больше нет. Нет, это Клара должна была уйти, ее ухода никто бы и не заметил.
Затем доктор и Анита уложили ее в постель, поставили на прикроватный столик чашку с чаем, и Анита, поцеловав ее в лоб, пообещала непременно завтра зайти.
В церкви Святой Девы Марии в Баттерси, где всего четыре года назад венчались Джуди и Артур, навстречу Кларе бросилась мать Джуди. Эта бедная милая женщина буквально прильнула к ее груди, а отец Джуди, какой-то страшно растерянный, пожал ей руку и три раза повторил: «Спасибо, что пришла», – явно не сознавая толком, что делает.
Известно ли родителям Джуди о нашей ссоре? – думала Клара. Об этой ужасной, чудовищной ссоре, для которой обычного слова «ссора» кажется недостаточно. Это было скорее похоже на гигантскую трещину, на некий вселенский разлом.
Клара попыталась это выяснить и стала спрашивать, когда они в последний раз виделись с Джуди, но так толком и не выяснила. Да это, собственно, особого значения и не имело. Какая ее родителям разница – трещина это или вселенский разлом? Даже если они и успели узнать о ссоре двух закадычных подруг, то сейчас все это было им безразлично. Ведь их дочь умерла.
Неверным шагом, опираясь на палку, в церковь вошла бабушка Джуди; вокруг нее суетилась целая группа молодых людей. А ведь ей, должно быть, не меньше девяноста пяти, подумала Клара и вспомнила, как часто они с Джуди смеялись над тем, какие у Джуди замечательные гены. Ужас, связанный с гибелью внучки, так отчетливо отпечатался у старушки на лице, что казался страшной маской, изготовленной неведомым мастером.