– Но вы написали заявление об отставке, – заметила миссис МакКарти.
– Ах! – вырвалось у мисс Бриджес. Лицо у нее просто огнем горело.
Во времена Джейн Тейлор, – совершенно некстати подумала Клара, – мисс Бриджес запросто могла бы потерять сознание и упасть на пол. И тогда все эти люди собрались бы вокруг нее, и дамы обмахивали бы ее кружевными веерами и предлагали бы ей нюхательные соли. А теперь ей приходится сидеть, сжавшись в комок, и слушать, как наружу выходит ее собственное предательство.
Клара старалась воспринимать происходящее как бы со стороны, однако оставаться нейтральной не удавалось: уж больно плохо все это выглядело. Просто очень плохо.
– Простите, мне очень жаль… – одними губами прошептала, наклонившись к ней, мисс Бриджес, и ее печальные глаза налились слезами. Она с такой яростью содрала с себя свой строгий твидовый жакет, словно ей хотелось вместе с ним удалить и все свои былые неприглядные поступки.
– Я, честно говоря, не совсем понимаю, что значит «в пределах нормы»… – начала миссис МакКарти, но Клара прервала ее:
– Но теперь я действительно очень хочу работать в «Шиллинг Грейндж», и я совершенно уверена, что отлично подхожу для работы с детьми.
Миссис МакКарти что-то записала, потом посмотрела на Клару, улыбнулась и спросила:
– Это почему же вы так уверены?
– Вас интересует, почему я хочу остаться? О, просто потому… – Голос у нее вдруг дрогнул, и она с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться. Она чувствовала, что не в состоянии выразить словами ту любовь, которую испытывала к каждому из своих подопечных, и ту решимость, с которой была готова защищать их от бед и невзгод. Внутри у нее словно что-то надломилось. И она лишь с трудом заставила себя продолжить: – Просто потому, что я много работала с личными делами детей и… со всем, что их касается, тоже.
Мистер Соммерсби что-то пометил в своих бумагах. А миссис МакКарти нахмурилась и сказала:
– И потом, эта отвратительная история с газетой, мисс Ньютон. Мы так стараемся уберечь наших детей от газетчиков! И уж точно никогда не помещаем их фотографии на передней полосе, да еще и с подробными комментариями – ошибочными, разумеется, а то и вовсе ложными, – воспользовавшись имеющимися в нашем распоряжении сведениями. Это поистине ужасное нарушение правил личной неприкосновенности. А что, если публикацию увидел бы и прочел кто-то из родственников? Нам еще повезло, что это дело не было раздуто.
Клара понимала, что оправдываться, доказывать, что ее вины тут нет, абсолютно бессмысленно, и лишь покачала головой. Ее палачи очень четко прочертили для себя линию основного удара; теперь в дополнение оставалось прочесть еще пару писем, и все.
– А что с тем ребенком, который от вас сбежал? Это некая мисс Морин Эмми Китон, верно?
– Я бы все на свете сделала, лишь бы Морин к нам вернулась! – искренне воскликнула Клара. – Я так… по ней скучаю!
И миссис МакКарти протянула ей свой бледно-голубой носовой платок – у Клары платка не оказалось, Терри увезла с собой весь ее запас носовых платков. Клара шумно высморкалась, и миссис МакКарти предложила:
– Давайте сделаем маленький перерыв. А заседание возобновим через полчаса.
Мисс Бриджес предложила Кларе немного прогуляться и успокоиться, но Клара отказалась, сказав, что ей нужно какое-то время побыть одной. Это ей, собственно, было не так уж и нужно, однако она должна была как-то убедить себя, что все кончено, и принять это, а мисс Бриджес начала бы из наилучших побуждений что-то с ней обсуждать и окончательно сбила бы ее с толку. Клара понимала, что ей придется искать другое место работы. Такое, где не будет ни детей, ни носков, сушащихся на трубах отопления, ни проблем с Майскими Королевами и носовыми платками, ни школьных отчетов, ни вшей. Где не будет никаких воспоминаний.
В течение долгого времени она избегала походов в церковь – в любую, даже в ту, где, как предполагалось, она должна была венчаться с Джулианом. Но сами церкви ей всегда очень нравились, особенно красивые старые, а эта церковь, находившаяся не более чем в пяти сотнях ярдов от здания Совета, показалась ей какой-то особенно старой и прекрасной. Есть Кларе – спасибо Аните за ее гуляш – совсем не хотелось, и она вошла внутрь.
И сразу почувствовала себя какой-то зажатой, словно стиснутой со всех сторон неведомой силой. В таких местах сразу с новой силой оживал тот гнев, который она испытывала к отцу. Даже если он в той или иной церкви – насколько она знала – ни разу раньше не бывал. Даже если сама Клара никогда раньше там не бывала. Там всегда царил тот же запах, который исходил от ее отца; все там пробуждало воспоминания о нем, и он словно незримо присутствовал рядом с ней. Клара присела на деревянную скамью у входа, вся охваченная не только гневом, но и печалью, сожалениями, и на волне этих чувств воспоминания сразу унесли ее в далекое детство.