Она тогда каждую неделю непременно получала от матери письма. И каждую неделю непременно школьный староста, раздавая почту, кричал: «Эй, Ньютон, Африка на проводе!» Первые письма от матери были очень длинными, полными вопросов, полными маминой любви. А потом, по мере того, как прогрессировала ее болезнь, письма становились все короче, и любовь в них чувствовалась все слабее, и они были полны растерянности и затаенного страдания. Казалось, этот листок писчей бумаги является свидетельством того, что мать и впрямь угодила в западню и ей оттуда не вырваться.
Клара тогда умоляла ее вернуться домой, но мать отвечала, что не может, потому что «отец хочет остаться», и прибавляла: «Молись за меня».
Клара писала матери каждый день: «Вернись, пожалуйста, вернись назад!» Но до ее желаний никому не было дела.
Письма от матери некоторое время еще продолжали приходить, правда, нерегулярно. По-прежнему с яркими, экзотическими марками и словно выгоревшими на тропическом солнце словами «Милостию Божией». Клара все их хранила в потайном месте и на каждое непременно отвечала. Ей казалось, что эти письма все еще связывают ее с матерью – пока однажды, месяцев через шесть или семь, она не сдалась окончательно. Она совсем перестала писать матери – она была в ярости от того, что мать так и не вернулась домой. Не помогли ни бесконечная переписка, ни мольбы Клары, ни ее деловые советы и предложения, ни ее искреннее сочувствие.
Все ее усилия были напрасны. Мать продолжала оставаться в Африке.
Но все же иногда писала дочери. «Эй, Ньютон, Африка на проводе!»
Пожалуйста, напиши мне, дорогая, – молила мать. – Ты же должна понимать, что и для меня наша разлука мучительна.
Но теперь в материных письмах совсем не стало ни интересных историй, ни описаний экзотических приключений, ни даже упоминаний об отце. Теперь это были коротенькие письма очень больного человека, прикованного к постели в жалкой деревенской хижине. Целыми днями мать видела перед собой четыре пустые стены, и ей больше не о чем было рассказать дочери – разве что о собственном недуге. «У меня все болит». «Ничего, теперь уже скоро». «Я понимаю, как ты на меня сердишься, но я так тебя люблю. Мы оба тебя любим».
А потом пришла та последняя телеграмма. От отца. Там говорилось, что все кончено и ее мать теперь в Царствии Божием. Однако отец все же не утерпел и в той же телеграмме ухитрился обрушить на нее, на Клару, всю свою ярость. Он гневался на нее за то, что не писала матери, что не сделала последние недели и дни ее жизни «более приятными».
Как ты смела так жестоко наказывать свою мать?
И Клара, возмущенная этими упреками и тоже охваченная гневом, собрала все присланные матерью письма и уничтожила их. Она все равно теперь не смогла бы перечитать ни одного из них, не испытывая мучительных угрызений совести. Она даже смотреть на эти письма без страха не могла – все ей казалось, что кто-нибудь узнает, как сильно мать нуждалась в ее поддержке, а она ее попросту бросила.
В тот момент она совершенно не сознавала, что, уничтожая свидетельства собственной глупости и жестокости, уничтожает и то единственное, что у нее осталось от матери.
Мама, – думала Клара, сидя в этой незнакомой церкви, – моя мама, впервые позволив себе почувствовать всю тяжесть этой огромной утраты и всю силу собственной вины.
Было уже пора возвращаться. Клара направилась к дверям, но, вдруг передумав, упала на колени и стала горячо молиться – сама не зная кому: то ли Богу, то ли Христу, то ли своей матери, то ли просто Вселенной, – прося неведомо кого, чтобы позволил ей остаться в «Шиллинг Грейндж». Она просто вспомнила их последнее – ужасное! – свидание с Джуди и то, как Джуди восторгалась тем, что Клара не боится просить о помощи.
Ну вот, теперь она снова просит о помощи.
Она никогда и ничего в своей жизни так не хотела.
Поднимаясь на ноги, Клара испытывала странную и всеобъемлющую уверенность, что больше уже не одна на этом свете. Что это на самом деле такое, она не знала – она не была религиозна, – но чувствовала, что ее словно окутывают волны чьего-то одобрения. И даже если сама она и чувствует себя совершенно бессильной, то на самом деле это совсем не так, ибо она как бы является частью чего-то куда более крупного и значимого, а потому для нее еще далеко не все потеряно.