Однажды Люда разбудила меня ночью. Пейджер показывал начало четвертого.
– Ларусь, – позвала она слабым голосом. – Мне странно как-то.
Накануне она совсем измучила и меня, и персонал. Четыре острых приступа и одна потеря сознания, я уж было думала, что ей крышка. Медсестры бегали взад и вперед, один раз даже приносили дефибриллятор. То и дело поглядывали на Людин пейджер. Мне это не нравилось. Из полезной для них информации там был только ее рейтинг. Ее последняя единица. Как и у меня.
Люда весь день капризничала, отказывалась есть, наотрез отказалась даже от жижи имени Теодора Буклийе-Ружа. Медсестра начала настаивать, но Зайка подняла визг, стон и вой, потом у нее снова начались судороги, и тарелки остались полными. Я была очень голодной, мне катастрофически не хватало их скудной кормежки, но попросить Людину порцию мне было стыдно.
Дородная соседка слева от Люды, видимо, думала так же. Или ее просто опять тошнило. В общем, Людин обед и ужин вернулись на кухню нетронутыми.
– Ларусь, подойди ко мне…
Я поднялась и, преодолевая головокружение, в сотый раз за день пошла к ее кровати. Села рядом.
– Что, Людок?
– Ларусь, я что подумала… А если я не смогу вернуться к себе в блок?..
Уфф, дошло до жирафа. Вот что мне ей на это сказать?
– С чего ты это взяла?..
Кроме как врать, мне больше ничего не оставалось.
– Я просто задумалась… Я такая слабая. Чувствую себя совсем плохо… А ведь чтобы улучшить рейтинг, надо много работать! А как я буду работать?
Я молчала.
– Лар…
– Что?
– А если я умру?..
По ночам свет приглушали, но не гасили до конца, потолок светился серо-голубыми зигзагами светодиодных кабелей. Людино лицо на подушке тоже было серо-голубым. Как же душно в лазарете, что угодно отдала бы за глоток свежего воздуха.
– Не умрешь.
– Ты точно знаешь?
– Точно.
Так мы разговаривали до утра. Время от времени Люда хватала меня за руку и переспрашивала: «Ты точно знаешь, что я не умру? Откуда ты знаешь? Уверена?» Я несла в ответ какую-то успокоительную чушь. Под утро она задремала. Я по-прежнему сидела на ее кровати. Ее изможденное, уставшее лицо разглаживалось, грудь вздымалась мерно и спокойно, она даже один раз улыбнулась. Возможно, она увидела во сне, как триумфально возвращается в свой блок назло соседке…
Мой взгляд случайно упал на Людин пейджер. Он показывал ноль баллов. Большой круглый ноль. Я вздрогнула от неожиданности и посмотрела на Люду. Она глубоко вздохнула, вся вдруг как-то распрямилась и замерла.
Вскоре прибежала медсестра и накрыла ее простыней, целиком, с головой. Потом пришли два медбрата, переложили мою новую подругу на носилки и понесли ногами вперед. Я слышала, как один скомандовал другому: «Тело в утиль, а сам – дежурить!»
Людина койка пустовала недолго, вскоре ее заселила новая соседка, совершенно рыжая, в школе мы таких называли «Огонек». Она нервничала, крутилась и пыталась со мной разговаривать, но я поворачивалась на бок и молчала.
После Людиной смерти у меня развилась болезненная зависимость от пейджера. Каждую минуту я проверяла, на месте ли моя последняя единица. Иногда часами смотрела на нее и с ужасом ждала, что она через секунду превратится в ноль. Думала, сколько секунд будет отделять меня от смерти после того, как я увижу проклятый ноль. Проваливалась в дрему и просыпалась со страхом: уже ноль или еще нет?! Тренды пейджер не показывал, поэтому ориентироваться больше мне было не на что. Цифра «1» была единственным волоском, на котором висела моя жизнь.
Дородную соседку слева вскоре вынесли ногами вперед, так же как и Люду. Медбратья ругались: «Тяжелая, стерва». Потом унесли рыжую, сопровождая шуточками о том, везде ли у нее рыжие волосы или только на голове. Я старалась не думать. Я вообще впала в какое-то оцепенение.
Существует некий предел, после которого в человеке притупляются все чувства. Даже страх смерти. Я перестала смотреть на пейджер. Я была уже настолько измучена и физически, и морально, что мне стало все равно. Умру ли я. Буду ли жить дальше в зоне Е.