И тут же оказалось внутри группового чата, состоявшего всего из трех человек.
«Смотрите-ка, у нас новенькая!» – написал Nick777.
«Привет, Ларчик! Я Клара».
«И как тебе тут?» – всплыло сообщение от пользователя Gramm’o’fon.
Где-то через полчаса я выяснила следующее. Эти трое находились в этом же институте на том же положении, что и я. Видеть лица друг друга мы не могли. Слышать друг друга мы не могли. Мы могли переписываться, но если что-то в нашей переписке не нравилось модератору, крамольная часть сообщения вырезалась – просто не высвечивалась на потолках в наших палатах. Было очевидно, что мы общаемся в условиях цензуры. Так, например, свои личные истории разглашать мы не могли.
«Слушайте, какой у кого рейтинг?» – однажды спросила я.
Nick777: «Никакого. Тебе же сказала тетка в халате».
«Ну а до того, как попасть сюда?» – не успокаивался Ларчик в моем лице.
Клара: «У меня было (модерация) баллов».
Gramm’o’fon: «А у меня было (модерация) баллов, а потом (модерация) (модерация) (модерация)».
Nick777: «Тьфу, бесполезно так разговаривать».
Зато невидимые цензоры совершенно не мешали нам обмениваться мнениями насчет средств и целей проводимых над нами экспериментов. Тут мы могли фантазировать, сколько угодно.
Nick777 был уверен, что «они тут ищут людей определенного типа».
«Зачем?» – интересовалась Клара.
«Ну мало ли, – размышлял Ник, – может, не хватает Системе особенных, необычных личностей!..»
«Каких, например?» – допытывалась Клара.
Ник не знал, а сравнить истории, чтобы вычленить нашу необычность, мы не могли из-за запрета на разглашение личной информации.
Gramm’o’fon смотрел на вещи куда мрачнее. Он был уверен, что «все мы тут просто подопытные кролики. Еще один шаг на пути к созданию нового, сверхмощного искусственного интеллекта. Недолго нам терпеть. Поколют, попичкают, и скоро финал – всех в печку!» – Gramm’o’fon, в отличие от Ника, явно побывал в зоне Е, где и понабрался оптимизма.
Клара была максимально нейтральна, всегда весела, доброжелательна и легка – даже поверхностна. Я подозревала, что она либо сотрудница института, либо алгоритм. Впрочем, в том же самом легко можно было заподозрить и Ника с Граммофоном. Мужчины они или женщины? Программы или люди? Откуда я знаю, что они вообще существуют?
Но в целом я была рада, что они появились в моей жизни. Настоящие или нет, это все-таки были друзья, они иногда смешно шутили и вообще с ними было не так жутко. У Ника на аватарке был смешной кролик с огромными ушами. У Клары – принцесса, состоящая практически из одних глаз. У Граммофона – какая-то странная труба. Мы привязалась друг к другу, и каждое утро начинали со взаимного приветствия:
«Доброе утро всем!:)» – это Клара.
«Привет, бродяги!» – это Ник.
«Есть кто живой или все сдохли там уже?» – это Граммофон.
«Здорово, друзья!» – это я.
«Ларчик просто открывался? Пооригинальнее не можешь придумать утреннее приветствие? Мы все тут, между прочим, стараемся!» – это привычно цеплялся ко мне Ник, и начиналось обычное течение обычного дня.
После обеда мы, как правило, резались в игры – больше тут делать все равно было нечего. Граммофон предпочитал всякие интеллектуальные викторины, а мы с Ником и Кларой любили классику. Еще до меня они начали играть в знаменитое «Творение миров», я попросилась к ним, они меня приняли и даже позволили сделать карьеру: всего за неделю я выбилась в Королевы Джунглей Южного Леса. Ник давно уже был Властелином ПолуМира, и вместе с ним мы отбивались от Клары, которая крепко застряла на позиции Царицы Воинов Семи Царств.
Граммофон смотрел, как мы играем, и сопровождал наши действия едкими комментариями – в основном, о примитивных наших мозгах: «Вы как древние индейцы – вас собираются перерезать, а вы бирюльками балуетесь». Клара игнорировала его выпады, я, соглашаясь в глубине души, отшучивалась, а Ник в ответ на одну из таких реплик как-то раз раздраженно спросил, а что именно Граммофон, раз он такой умный, предлагает делать?
«Ну уж точно не в бирюльки играть».
«Ну а что? Что? Что ты предлагаешь делать?!»