— Ладно, — согласился я. — План есть.
Я ехал еще около часа, пока впереди не показалась небольшая поляна. Остановился, заглушил мотор. За окном было тихо, только ветер шумел в ветвях деревьев. Рассвет уже начинал подниматься, окрашивая небо в серо-розовые тона.
Вышел из машины, потянулся, разминая затекшие мышцы. Енот тоже вышел следом и принялся что-то вынюхивать в траве, но вскоре вернулся ни с чем, уселся рядом и недовольно вздохнул.
— Кек…
— Ничего не нашел, да? — почесал ему за ухом и вручил кусочек сыра, — На, не расстраивайся.
— Кеке!
Сам я сел на траву, облокотившись на колесо микроавтобуса. Солнце медленно поднималось, где-то вдалеке пели птицы, и лес просыпался после ночи.
Кстати! Еще раз посмотрел по сторонам и убедился, что рядом никого нет. Думаю, километров на двадцать вокруг ни единой живой души, разве что какие-нибудь звери или монстры из прорывов могут прятаться в кустах. Что-ж, думаю, как раз настало время посмотреть, что за артефакт мне подарили в аномалии. Да, система?
Виталий Романович, заместитель директора в одном не самом известном театре, сидел на скамейке в зале ожидания вокзала и пытался убедить себя, что поступает правильно. Пятьдесят два года жизни, из которых тридцать он посвятил театру, и что он получил взамен?
Нищенскую зарплату, которой хватало только на то, чтобы не умереть с голоду, хронический стресс от бесконечных проблем с оборудованием, актёрами и вечно недовольными зрителями, и полное отсутствие какой-либо перспективы на будущее.
А ведь когда-то он мечтал о славе и признании, представлял себя на сцене, купающимся в лучах прожекторов и аплодисментах благодарной публики, но вместо этого превратился в серую мышь, которая вечно суетится в тени, решая чужие проблемы и получая в ответ только новые требования.
И самое обидное — этот чёртов директор, Пётр Иванович, который почему-то считал, что государственный театр должен существовать исключительно на честно заработанные деньги и ни копейкой больше.
Виталий предлагал ему сотни способов подзаработать, продавать билеты мимо кассы и делить выручку пополам, немного урезать зарплаты актёрам и класть разницу себе в карман, сдавать помещение театра под корпоративы и банкеты, наконец. Но нет, Пётр Иванович каждый раз морщился, качал головой и произносил что-то про честь, совесть и призвание служить искусству, словно эти высокие материи можно было положить в холодильник вместо колбасы и сыра.
Так что мужчина принял решение. Если честным трудом денег не заработать, значит, пора переступить через эту самую честность и встать на тёмную дорожку. В конце концов, преступники живут куда лучше, чем он, замученный заместитель директора загибающегося театра. А если поймают… ну что ж, тогда хотя бы будет слава и признание.
Пусть и в качестве преступника, но всё равно о нём заговорят, напишут в газетах, покажут по телевизору. А это уже лучше, чем тридцать лет безвестности в душном кабинете с облупившимися обоями.
План был прост до безобразия: забрать кассу театра, сесть на поезд и уехать в другой город, где никто его не знает, и начать новую жизнь. С деньгами, возможностями, может быть, даже открыть свой собственный театр, только уже по-настоящему прибыльный, где можно будет и билеты продавать как надо, и актёрам платить сколько захочется, а не сколько положено по смете.
И вот он сидел на этой скамейке, чувствуя, как в кармане его пиджака приятно оттягивает пачка купюр, и пытался не думать о том, что завтра утром Пётр Иванович обнаружит пропажу и, скорее всего, даже не удивится. Наверное, директор уже давно ждал, когда его заместитель наконец сорвётся и сделает какую-нибудь глупость, ведь Виталий никогда особо не скрывал своих взглядов на жизнь и способы заработка.
Взгляд его блуждал по залу ожидания, скользил по таким же уставшим и потерянным людям, как он сам, и вдруг зацепился за что-то интересное. У стены, между двумя колоннами, стоял массивный деревянный ящик, обклеенный разноцветными наклейками: «Осторожно!», «Хрупкое!», «Не переворачивать!», «Ценный груз!», «Антиквариат!». Ящик выглядел дорого и солидно, явно содержал что-то действительно ценное, иначе зачем столько предупреждений.
Виталий Романович покосился по сторонам. Хозяина ящика нигде не было видно, наверное, отошёл в туалет или в кассу за билетом. Любой разумный человек на его месте просто пожал бы плечами и отвернулся, занялся своими делами. Но Виталий Романович уже принял решение стать преступником, а значит, нужно было начинать действовать соответственно. К тому же, раз уж он решил переступить черту, то почему бы не сделать это с размахом? Украсть кассу театра — это одно, а украсть ещё и какой-то антикварный ящик — это уже совсем другой уровень! Это уже профессионализм.