Герта всхлипнула коротко и зло, словно все эти три года она глотала слёзы и вдруг обнаружила, что больше не нужно сдерживаться.
— Я рада, — она утёрла лицо передником. — Простите, молодой господин, но я так рада, что этот…
Освальд положил руку ей на плечо, и Герта замолчала, стиснув зубы.
Ну вот. Четверо слуг, которые ненавидели Виктора и терпели его ради памяти моих родителей. Мир иногда подбрасывает полезные сюрпризы.
— Отлично, Альфред. Слушай внимательно. Тело Виктора отнести в его спальню. Положить на кровать, ничего не трогать, карманы не очищать. Я разберусь с ним позже. Вы, — указал я на сектантов, — все во двор, охраняйте периметр. Никого не впускать и не выпускать без моего прямого приказа.
— Будет исполнено.
— Отлично. А теперь, — я посмотрел на Эмму, которая начала ворочаться, — организуй нам обед. Что-нибудь лёгкое, но питательное. Бульон, овощи, птица. И быстро.
— Сию минуту, господин. Марта, Гретта, на кухню! И подготовьте Зелёную Гостиную!
Я шагнул в дом, чувствуя, как прохлада коридора остужает разгорячённую кожу.
Ну что ж, Ив. Ты получил дом, армию ручных монстров, кучу проблем и сестру, которую нужно защищать.
Добро пожаловать в высшее общество.
Зелёная Гостиная оправдывала своё название, потому что стены были обшиты панелями цвета мха, а огромные окна выходили в сад. Я уложил Эмму на широкий диван.
Рид запрыгнул следом, обнюхал её с ног до головы с видом медицинского инспектора и начал лизать ей ладонь.
— М-м-м… — Эмма сморщилась, не просыпаясь. — Щекотно…
Рид проигнорировал её протест и перешёл к запястью. Его шершавый язык работал уверенно и точно, как наждачная бумага, и я знал, что целительная слюна уже делает своё дело. Синяки, микротрещины, всё то дерьмо, которое три года жизни с Виктором оставило следы на теле девятилетнего ребёнка.
— Терпи, — сказал я, когда Эмма приоткрыла один глаз. — Он тебя лечит.
— Он… пф-ф… — она дёрнула рукой, но Рид прижал её лапой и продолжил с полной невозмутимостью. — Ив, он меня так до смерти защикотает!
— До выздоровления. Есть разница.
Эмма захихикала, извиваясь, и кот послал мне раздражённый образ: маленький человек дёргается, мешает работать, скажи ей, чтобы лежала смирно. На заднем плане образа промелькнула гора рыбы как предполагаемая компенсация за беспокойство.
Я откинулся на спинку дивана и просто сидел, слушая, как Эмма хихикает от кошачьего языка, и глядя в потолок.
Потолок, кстати, был расписан. Какие-то облака, птицы, летающие лодки. Красиво, если тебе нравится стиль «я очень богат и хочу, чтобы все об этом знали».
Обед появился через двадцать минут: густая похлёбка из корнеплодов, тушёная курица с какими-то травами, свежий хлеб и кувшин молока. Герта расставила тарелки, бросая на Эмму взгляды, от которых у неё снова краснели глаза, и быстро удалилась.
Эмма ела жадно, обеими руками, макая хлеб в похлёбку и запивая молоком. Её щёки порозовели, и это было, пожалуй, самое приятное зрелище за весь день. Если не считать сломанного носа Виктора, но то удовольствие другого сорта.
Я попробовал похлёбку. Нормально. Соль, перец, базовый набор. Курица чуть пережарена, в бульоне не хватает кислоты, и ложка лимонного сока или даже уксуса вытянула бы его на другой уровень. Но это мелочи. Я не в ресторане, а Герта не Густо.
Рид получил целую курицу лично для себя и сожрал её за мгновение ока, включая кости. После чего требовательно уставился на меня.
Нет, дружище. Потом.
— Ив, — Эмма проглотила кусок хлеба и посмотрела на меня серьёзными глазами. — А это правда? Ну, то, что дядя говорил. Про родословную?
Я замер с ложкой у рта.
— Что именно?
— Что у тебя она тоже есть. Огненная. У меня огонь оранжевый, а у тебя был фиолетовый. Почему они разные?
— Хороший вопрос, — я покосился на её запястье. Браслет. Пять камней, пять оранжевых огоньков. Штука алхимика Гортана, которой он замерял пробуждение родословной. — Давай проверим, дай-ка руку.
Эмма протянула. Я аккуратно расстегнул серебряную застёжку и снял браслет. Камни погасли, едва покинув её кожу.
Я надел браслет себе на запястье. Серебро было тёплым и чуть великоватым для тонкой руки Эммы, но на моей сидело плотно.
Первый камень мигнул и загорелся ровным, тусклым красноватым светом.
Мы ждали.
Второй камень остался тёмным. Третий, четвёртый, пятый все были темны.
— Один? — разочарованно протянула Эмма.
Я хмыкнул и снял побрякушку. У Эммы все пять, а у меня один. Разница в целый год алхимической стимуляции и стресса, которым Виктор целенаправленно разгонял её родословную.