— Дурак… — выдавил он. — Ты… думаешь… это я…
— Что?
— Звёзды… — Виктор сплюнул кровью. — Ты думаешь… это я украл… твои звёзды…
Что-то холодное шевельнулось в животе.
— Я не крал твои жалкие звёзды, мальчишка. У меня кишка тонка… — он захрипел, и смех превратился в кашель. — Это всё… клан. Главная ветвь. Винтерскаи.
Я стоял неподвижно, даже моргнуть не мог. Слова входили в голову по одному, как гвозди.
— Мы жили… в клане… побочная ветвь… тихо, спокойно… — Виктор выдавливал слова с трудом, потому что фиолетовый огонь подбирался к горлу. — А потом у твоего папаши… родился ты. С тысячей звёзд.
Тысяча звёзд.
— Тысяча… звёзд… у новорождённого щенка из побочной ветви… — Виктор оскалился окровавленными зубами. — Знаешь, что чувствует правящая семья… когда в захолустье рождается монстр… который может… сожрать их всех?..
Я не знал и не хотел знать, но ноги приросли к земле, и я никак не мог отвести взгляд от этого горящего, умирающего лица.
Он закашлялся, и тёмная кровь потекла из уголка рта.
— Они пришли ночью. Твой отец, мой брат, великий практик четвёртой ступени, ползал на коленях и молил их пощадить семью. Смилостивившись, они просто забрали всё у тебя до последней искры, пока ты лежал в колыбели и пускал слюни. А нас… всю побочную ветвь… выбросили, как мусор. Из-за тебя.
Виктор запрокинул голову и уставился в небо. Фиолетовое пламя добралось до лица, заливая скулы лиловым свечением, но он, казалось, уже не чувствовал боли.
— Родословная, — прошептал он почти нежно. — Ты пробудил родословную. Я видел… огонь… Когда они узнают, а они узнают, мальчишка… они придут. И на этот раз просто звёздами тебе не отделаться.
Виктор Винтерскай дёрнулся, вытянулся и затих.
Фиолетовое пламя продолжало ползти по его телу. Я протянул руку и потянул его обратно, осторожно, как сматывают леску. Огонь послушно потёк по воздуху, втянулся в ладонь и исчез за кожей, оставив после себя только слабое тепло на костяшках и кончиках пальцев.
Тело дяди лежало на камнях мостовой с обугленным халатом, скрюченными пальцами и застывшей гримасой, которая могла быть как оскалом, так и улыбкой.
Тысяча звёзд, клан, главная ветвь — и всё это случилось из-за меня.
Мысли наваливались, тяжёлые, как камни, и каждая тянула глубже в непроглядную глубину озера. Родители, изгнание, всё, что случилось с этой семьёй, с Эммой, со мной — всё началось с того, что какой-то младенец родился слишком талантливым в неправильном месте.
— Ив!
Маленькие руки обхватили меня за пояс, и мир дрогнул.
Эмма врезалась в меня на бегу, уткнулась лицом в живот и вцепилась так, что пальцы побелели. Тонкое тело сотрясалось, платье сбилось, причёска развалилась, а из-под копны тёмных волос доносились звуки — не плач, нет, что-то более первобытное. Короткие всхлипы перемежались с бессвязным бормотанием, в котором я разобрал только одно слово, повторяющееся снова и снова:
— Братик… братик… братик…
Горло сжалось.
Я опустился на колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же обвила руками мою шею, прижавшись мокрой, горячей, солёной щекой к моей щеке.
— Всё, — я обнял её осторожно, потому что она была такой хрупкой, что, казалось, сожми чуть сильнее — и сломается. — Всё, Эмма. Всё закончилось.
— Он… он хотел… — она захлебнулась всхлипом. — Он сказал, что ты мёртвый… что тебя больше нет…
— Вру много, но не настолько. Я здесь.
— Не уходи, — она сжала мою шею так, что стало трудно дышать. — Пожалуйста. Больше не уходи.
— Не уйду, — я положил ладонь на её затылок, и волосы были тонкими, как шёлковые нитки, и пахли чем-то детским — молоком? ромашкой? — Никто больше тебя не тронет. Слышишь? Никто и никогда.
Она кивнула, не отрываясь от моей шеи. Маленькое тело всё ещё дрожало, но дрожь становилась тише, как отголоски грозы, уходящей за горизонт.
Мир сузился.
Площади больше не существовало. Ни толпы, ни имперца, ни мёртвого тела на камнях, ни охранников в чалмах, ни алхимика, вжавшегося в кресло, ни старосты, теребящего бороду. Клан Винтерскаев, тысяча украденных звёзд, угроза, нависшая откуда-то из-за горизонта — всё это на миг исчезло.
Была только девочка, моя сестра, живая и тёплая.