Пустота в глазах Никиты вдруг дрогнула, уступив место чему-то острому, подозрительному, почти животному. Он пристально, до боли, вгляделся в Пайка, а потом медленно, с невыносимой тяжестью, перевёл этот тяжёлый, пронизывающий насквозь взгляд на Марка.
— Марк... — его голос снова изменился, в нём появилась хриплая, настороженная нота, скрип разорванных голосовых связок. — А ты... ничего не хочешь мне рассказать?
Глава 9 "Цена правды"
Тяжелая тишина, повисшая после вопроса Никиты, казалось, впитала в себя весь воздух в комнате. Она давила на барабанные перепонки, густела в лёгких. Пустые, пепельные глаза Никиты ждали. В них не было любопытства — лишь холодное, безразличное требование правды.
Марк медленно выдохнул. Отступать было некуда.
— Я не хотел тебя в это втягивать, — начал он, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я и сам до конца не верил. Всё началось... с того, что меня уволили.
Он рассказывал. Скупо, обрывочно, выстригая самые страшные детали. Унизительную сцену с Дмитрием, отчаяние, охоту в лесу под Глебовкой. Он упомянул провал, но назвал его «странной дырой». Он рассказал про гиблохов, описав их как «уродливых, вонючих гуманоидов», делая акцент на их слабости и примитивности. Он превратил свой первый, отчаянный бой в тактическую операцию, где он — хладнокровный профессионал. Он упомянул Пайка как «случайно приблудившегося зверька», а системные рецепты — как «любопытный бонус».
— Получил свои первые осколки, — закончил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В общем, ничего особенного. Просто ещё один странный день.
Он умолк, надеясь, что его версия событий, очищенная от страха, крови и осознания смертельного риска, хоть как-то сгладит удар.
Никита слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось каменной маской. Но по мере рассказа что-то в нём начало меняться. Небольшая мышца подергивалась на его скуле. Пальцы, лежавшие на коленях, медленно сжались в тугой, белый от напряжения узел.
Когда Марк закончил, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — наэлектризованной, зловещей.
— Понятно, — тихо, почти беззвучно произнес Никита. Он медленно поднял голову, и его взгляд, наконец, встретился с взглядом Марка. Пустота в его глазах уступила место чему-то тёмному и острому, как осколок. — То есть... ты просто гулял. Наткнулся. Убил четырёх... гоблинов... — он выдохнул это слово с леденящей душу насмешкой, — и тебе за это подарили сверхспособности? И ты... всё это время это скрывал?
Его голос был тихим, но в нём слышался нарастающий гул, словно перед землетрясением.
— Да я не скрывал, я просто... — Марк попытался найти оправдание, но слова застряли в горле. Он видел, как меняется Никита. Как каменная маска трескается, обнажая пропасть боли и гнева.
— Ты просто молчал! — Никита резко вскочил с кресла. Его движение было резким, почти машинальным. Он не кричал. Его голос, наоборот, стал тише, но каждое слово било с силой удара кулаком. — У тебя была СИСТЕМА! Ты ходил по этому дерьму, ты знал, что этот бред с порталами — НАСТОЯЩИЙ! Ты мог нас ПРЕДУПРЕДИТЬ!
Он сделал шаг вперёд, его скулы побелели от напряжения.
— Мы шли на задание вслепую, как последние лохи! А ты... ты сидел тут, на своей тёплой кухне, и игрался со своими кастрюльками и зверюшкой!
— Никит, я сам не понимал масштабов! — попытался возразить Марк, тоже поднимаясь. — Я думал, это какая-то локальная хрень! Я хотел сначала разобраться...
— РАЗОБРАТЬСЯ?! — это слово, наконец, вырвалось у Никиты криком, полным такого отчаяния и ярости, что Марк невольно отступил на шаг. — Пока ты тут «разбирался», мои пацаны УМИРАЛИ! Серёга, Витёк, Саня... Все они! Их смерть на ТВОЕЙ СОВЕСТИ, Марк! Ты мог их спасти! Но ты решил помалкивать и играть в одинокого героя!
Он тыкал пальцем в грудь Марку, его глаза полыхали.
— Отстань, Никита, — сквозь зубы проговорил Марк, отводя его руку. — Ты не понимаешь...
— Я ПОНЯЛ ТОЛЬКО ОДНО! — Никита грубо оттолкнул его руку, его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного презрения. — Ты знал. И ты промолчал. Теперь живи с этим. Живи и помни.
Он резко развернулся и, не оглядываясь, вышел из квартиры, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в серванте звякнуло, а по стене поползла тонкая трещинка.