Остин
У него совершенно не было времени.
Но если бы оно было, он бы сделал все немного иначе, конечно. Остин бы попытался ухаживать за рыжей девочкой, дарил бы ей дорогие подарки, шептал милые глупости – что бы она размякла и влюбилась.
Но времени у него не было. Да и не хотелось этим заниматься вообще. Однажды, он уже совершил ошибку, позволил себе влюбиться. И что из этого вышло?
Сейчас, глядя на Синтию, что яростно взирала на него, приставив осколок стакана к своему запястью, он понимал, что она совершенно не похожа на Веронику.
Его первая (и единственная) школьная любовь была легкой, милой, и рыжей, как солнышко. Она любила бабочек, и изучала их. Все вокруг нее было в бабочках – шторы на окнах, постельное белье, цепочки и серьги, и даже маленькая татуировка на копчике.
Монарх. Оранжевая бабочка с черными полосками – самый популярный экземпляр в Северной Америке. Именно такую Вероника посадила на свое тело. Данаида Монарх.
Юный Остин выслушал огромное количество историй об этом экземпляре, лишь бы не быть дома и не видеть, как отчим вновь «воспитывает» его мать.
Иногда он заступался за нее, и получал сам. Иногда сбегал – к Тому, или Веронике. Но всегда приходилось возвращаться домой и смотреть на это.
После самоубийства отца, мать совершенно утратила какой-либо смысл в жизни. И даже голубоглазый сын – совершенно не удерживал ее в реальности.
Забавно, но именно Остин нашел отца в петле, когда вернулся из школы. У родителя расстройство психики, и несколько попыток суицида. Так что, большая часть семьи была готова к этой трагедии.
Но не двенадцатилетний мальчишка.
После похорон, мать Остина спешно собрала вещи и переехала к сестре, матери Тома – в Ситку. Что бы начать жизнь заново. Но у нее получилось лишь завести роман с рыбаком, который предпочитал по субботам зависнуть в баре, после почесать о нее кулаки и помириться на скрипучем диване.
И так по кругу.
Вероника со своими бабочками была глотком свежего воздуха. Вкусом свободы. Цветом новой жизни. Оранжевый. Цвет солнца и тепла.
- Я просто покончу с собой, - неуверенно повторяет Синтия, когда видит отрешенный взгляд Кауфмана, - И все закончится!
Они мирно ужинали. Остин приготовил лазанью, вновь налил ей вина, в надежде, что алкоголь опять сделает девчонку сговорчивой и покладистой. Но вместо того, что бы напиться, она решила расколотить сосуд и угрожать ему самоубийством.
Вероятно, ждет, что он ее остановит. Но Кауфман был уверен, что она не сделает это.
- Если ты хочешь так бессмысленно и глупо все закончить, я не вправе тебя останавливать, - говорит он, изучая ее лицо спокойно.
Синтия теряется на мгновение, и тут же, видимо разозлившись, сжимает губы решительно и начинает давить на венку на своем измученном запястье.
Набухает алая капля крови.
Идиотка!
Остин встает и стремительно огибает стол. Девушка, вероятно, отвлеклась на боль, или вид своей крови, не успела что-либо предпринять.
Кауфман выхватывает осколок из ее руки, и швыряет в сторону. Цепляется за ее плечи, сдергивая девчонку со стула, встряхивает ее грубо, желая вернуть той ощущение реальности.
Не то, что бы его сильно взволновало происходящее, нет. Он был готов к подобным выкрутасам, девчонка молодая, не понимает ничего.
Но лишь мысль о том, что она может навредить себе, вселила в душу Остина что-то, очень похожее на панику.
- Если ты не прекратишь творить дичь, клянусь, я привяжу тебя к кровати, и ты не сможешь передвигаться по дому. Ты хочешь это?
Брикс смотрит на него ненавистно, и мужчина понимает – она готова рискнуть. Надо придумать что-то более серьезное.
- Мне подстеречь твоего отца в порту? Места там глухие, случится, может что угодно, принцесса.
В ее взгляде что-то незримо меняется, и Кауфман кивает.
- Так-то лучше, - он отпускает ее плечи, и проводит почти любовно вдоль всего ее тела, ощупывая свою собственность по-хозяйски, - Ты такая красивая. Зачем ты пытаешься уродовать себя? Эти ужасные балахоны, попытки суицида, и все остальное?
Она не отвечает, стоит истуканом, превращаясь в куклу – не живую, скучную. Новая волна протестов?
Рука Остина пробирается под ее мешковатый свитер, чувствует теплый шелк ее кожи, гладит ее нежно. Бедра, живот, горячий треугольник между ног.
Синтия упрямо отпихивает его руку от себя, тихо охнув. Ожила?
Шериф молча продолжает действо, она отходит на пару шагов. Снова догонялки? Он подходит, и перехватывает ее за талию, целует влажно. Властно, яростно.
Брикс упирается в его грудь руками, но он чувствует, как колотится ее сердце. А его рука, что вновь нащупывает струны изящного инструмента и начинает настройку, ощущает, что он все делает правильно.