— Руки подымай, руки! Заколют, дурак!
С загадочной своей улыбкой Олег в окопе встал на колени, поднял руки. На него налетел с открытым ртом какой-то легкий, быстрый, как пружинка, боец; перекинув в одну руку винтовку, с разбегу схватил за погон и рванул так, что у Олега мотнулась голова. Вверху мелькнуло молодое скуластое лицо с вздернутым носом и дикими глазами. Совсем близко увидел грязную руку со странной татуировкой, изображавшей звено из двух сцепленных колец.
— Не убивайте, не нужно, — бормотал Олег.
— Вылезай! — крикнул тот. Кто-то срывал погоны и с Кадилова. Он взвизгивал, но не сопротивлялся.
Налетевший на Олега боец смял погоны, приказал:
— Гордеев, проводи белячков!
— Некогда, товарищ Горин, сами дойдут, никуда не денутся, я с вами — дальше! — донесся ответ.
Заскакивая в окопы, одни красноармейцы быстренько собирали брошенные винтовки, другие в это время стреляли по убегающим солдатам. Красный, названный Гориным, захватил воздух в грудь и показал штыком.
— Идите туда, господа. Скажите — Горин прислал. — Он оглянулся. — Да-вот проводит вас раненый боец. Жуков, сюда! Вашего зверства у нас нет, пленных не убиваем.
Олег, все еще стоя на коленях, снизу видел венчающий винтовку красного удивительно огромный штык. Этот штык перечеркнул и степь, и небо.
«Ну вот и хорошо. И в плен попал, и не убивают. Ничего страшного. Все как хотел».
Из-за еле приметного бугра на целинной степи вдруг вынеслась тройка. Подлетела позванивающая тачанка, красноармейцы в ней кричали.
Красный солдат, тот, который так просто освободил Олега от погон, на ходу вскочил в тачанку. Она понеслась вдоль берега к третьей линии обороны. Там заверещал пулемет. Олег видел, как упала убитая лошадь, ее оставили, обрезав постромки. Видел, как тачанка повернула в Сиваш, вероятно, в обход пулемета. Но что это? Тачанка увязла в грязи, лошади стали тонуть и давиться в хомутах. Из тачанки все красные повыскочили прямо в густую воду и по ней по-за берегом двинулись и исчезли из глаз Олега. Над Сивашом, где скрылись красные, стала рваться шрапнель. Красноармеец, оставшийся конвоировать пленных, хмуро посматривал на пустую тачанку, утопающую в Сиваше, и на рвущуюся в воздухе шрапнель…
Брошенными винтовками и пулеметами усеялась ярко освещенная утренняя мерзлая степь севернее озер — белые дивизии спешно отходили.
К полудню пригрело, потаял иней. На горизонте под синим небом, севернее озер, показалась темная длинная лава, будто в степи вдруг вырос густой лес. То конница генерала Барбовича, с ней пехота, двинулась в отчаянный бой… Для белого солдата все потеряно; позади голая степь — никакими силами не удержаться. Хоть живой заройся в землю, чтобы не видеть конца. Остались только винтовка, шашка и своя жизнь. Она на волоске — пока шашка свистит в руке и приклад стучится в плечо. Повиснет шашка, замрет приклад — жизни выйдет последний срок. Но маленькая, как маковое зернышко, надежда пощипывает сердце, зовет. Может быть, если с яростью ударить, удастся ворваться красным в тыл — красные запрыгают, как в мышеловке.
Но больно маленькое это зернышко, не держится в пальцах, вот уже и обронено. Страшная мысль ударяет в голову, от досады хочется себе грудь растерзать. Ошибка, небывалая ошибка случилась в жизни — пошел против народа. Думал, что только ты, белый, и есть Россия, а Россия — вон она, на весь материк, от моря до океана, — надвинулась, не терпит белого, как занозу в своем теле, выдергивает вон. Было время сложить оружие. А теперь слишком много крови нахлещено и офицеры бьют из пушек по своим. И нет спасения, кроме как атаковать.
— Шашки вон! Пики к бою! Марш-марш!
Сам в отчаянии, офицер рычит, едва завидит звездный шлем, скачет, рубит. И лошади озверели, храпят, выкатывают глаза, летят под жужжащие пули. Вместе со всадником одна грохнется на землю, другая с разгона перескакивает через нее, мчится неизвестно куда. Рев, крик, стон; издали только «а-а-а-а!» и пальба.
Пошли в бой резервы марковской дивизии. Ударили бронепоезд с Юшуни и морская артиллерия с английских и французских судов в заливе. Густой черный дым заволакивал красноармейские цепи. Бойцы в окопчиках лежали с черными, задымленными лицами и обожженными руками — винтовки раскалились. Бешеная белая конная лава неслась на них, сейчас растопчет, с ветром унесет…