— О, будь здоров, Соловею, добрый ты мой! — Весело кивнул на огни: — Ну, что ты скажешь, ничего себе картина, а?
— Объедят нас в три дня, голые по миру пойдем, — тихо, печально ответил Соловей.
Матвей взмахнул рукой.
— Нет же, я не об этом. Разве тебя объешь когда-нибудь. Я говорю — спокойствие какое вокруг, и на душе хорошо!
— Так ли? — Соловей дробно засмеялся. — Ведь Крым никому не взять, вал еще не смыло дождями.
Матвей весело оскалился.
— Ничего, по воздуху, как чайки, перелетят! — Уперся глазами в Соловея. — А может, через Сиваш бродом, а, Соловей?
— Ха! Вон чего захотел… Таких оголтелых тут еще не было.
— А если мокрые места утрамбовать соломой, умостить? — Матвей уж и про Соловея забыл: «Сиваш перейти вброд!»
— Вернется Врангель, он тебе утрамбует, он тебе умостит.
— Э, брат, чего не будет, тому уж не бывать! — отмахнулся Матвей. Он засмеялся, широкой ладонью хлопнув Соловея по макушке, и пошел домой.
На дворе темнели военные повозки. Распряженные лошади из сеток тянули губами сено. Красноармейцы устраивались в сарае на ночлег. Войдя в хату, Матвей почуял гостя. Феся, порывисто-веселая, но бесшумная, с победным видом носилась от печи к столу, собирая ужин. Зашептала:
— Тихо, тато, не гремите, он спит!
Горка осторожно похлопывал сложенным командирским ремнем. И Лиза сидела с каким-то шитьем, довольная — рада за сестру.
Антон, одетый, спал, но едва вошел Матвей, вскочил и с еще закрытыми глазами сел на кровати. Матвей подошел поздороваться, сонного обнял и поцеловал в щеку.
— Видел я, как ты бойца на марше грамоте учил. Ловко!
Антон что-то промычал в ответ. Матвей потряс его за плечо.
— Так вот, товарищ политрук, думаю, надо всему войску идти через Сиваш.
— Тато, вы точно главнокомандующий! — засмеялась Феся.
— До этого пока не дошел, а Сиваш знаю уже сорок лет, — ответил Матвей. — И солдатом я был, дочка. Командующий знает, но и солдат понимает. Надо идти через Сиваш, потому что через вал ходу нет.
Услышав про вал, Антон встрепенулся и сердито, хрипло заговорил:
— Опять про это! В каждом селе только и слышишь. Помолчите про этот вал. Не сейте паники.
— Ничего не сею, забыл, как сеял, — смеясь ответил Матвей. — Не знал, что ты такой пугливый, или все еще не проснулся? А без шуток думаю вот как: хоть завтра пойду в штаб и скажу, что не один раз ехал я через Сиваш, бывает голое дно. Сейчас оно все больше оголяется. Если еще несколько дней ветер продержится, то и дорога будет. Может быть, даже посмеются надо мной за такую военную мысль, но все же пойду — а вдруг! Расскажу, какие я видел укрепления на крымской стороне, обрисую местность, а потом предложу: «Решайтесь — можно через Сиваш!»
Эти слова Антон слушал, уже окончательно проснувшись. Стал расспрашивать. Сели за стол, Матвей подробно отвечал, потом спросил:
— Идти мне в штаб, или смеяться будут? Как скажешь, Антон, так и сделаю.
— Обязательно идите, — сказал Антон. Горка глядел ему в рот. — Весь день буду занят, выберу время, то проведу вас. А нет — ступайте сами, скажите, что по важному делу, часовой пропустит.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Большой каменный, по-южному белый город узнал о победе в степях. На бесчисленных железнодорожных путях трубно загудели паровозы; первые дымы из фабричных труб весело и прямо взошли в синее небо; в Совете, в женотделах, в союзах молодежи, в каждом доме, хотя и голодновато, — радость: в степях разбили Врангеля, теперь столкнуть его в море. — и войне конец.
Через голые, незанавешенные окна в комнаты штаба фронта лилось морозное, красноватое солнце. Летучая счастливая улыбка скользила под усами Фрунзе. Он, в короткой солдатской гимнастерке, стоял возле стола в своем кабинете, вдруг наклонялся, быстро записывал карандашом в блокнот. Чуть прихрамывая, делал несколько шагов и снова к столу. Громадное дело сделано фронтом, Ленину сообщено. Ильич, вероятно, рад… Не привыкший к одиночеству Фрунзе иногда поглядывал на дверь. Позвонил в губком.
— Зайду… Да… И поймите, пожалуйста, что для особых торжеств и литавров пока еще нет достаточных оснований. Абсолютно! Хотя и сделано огромное дело. Но Крым еще у Врангеля… Да, будет взят безусловно… Правда, взять его невероятно трудно. Да… Опасно, очень опасно предаваться благодушию. Сейчас всё решают ремонт и транспорт, железнодорожный пролетариат… Критические дни…