Тяжелая золотая монета блеснула в воздухе и перекочевала в мозолистую ладонь хозяина таверны. Тот едва заметно поклонился, сверкнув глазами. — Вам привет от Феридиана! — бросил орк.
Лицо трактирщика мгновенно расплылось в широкой, беззубой, но искренней улыбке. Имя хозяина поместья подействовало лучше любого пароля. — О, даже так? Чудесно! Пейте, сколько влезет, за счет заведения сегодня не обеднеете!
После этого началось настоящее, первобытное веселье. Забыв о столовом серебре, этикете и правилах, которых от них требовали во дворцах, мужчины хватали еду прямо руками. Клаори чувствовал, как хрустит зажаристая корочка, как тает на языке соленая плоть сыра. Тяжелые кубки наполнились темной, густой жидкостью.
Первый глоток горько-сладкого напитка приятно обжег горло, расходясь по телу волной тепла. Напряжение, копившееся месяцами службы и долгой дорогой, начало медленно отступать. Гул голосов вокруг сливался в единый уютный фон, в котором Клаори больше не чувствовал себя чужаком.
Здесь, в дымном зале, под приветливые кивки и звон кружек, его статус телохранителя королевы и доспехи рыцаря остались где-то снаружи. Остались только два воина, хороший ужин и предвкушение настоящей свободы. Веселье нарастало, и в какой-то момент Клаори поймал себя на мысли, что Фиоран начинает ему нравиться куда больше, чем он ожидал.
Этот момент за столом стал той редкой точкой искренности, где два воина на мгновение перестали быть тенями своих господ.
— Так расскажи мне о себе, — Кирандан откинулся на спинку стула, вертя в руках пустой кубок. Его взгляд, обычно острый, теперь подернулся дымкой хмельного добродушия.
— Я родом из Нибелиана, — негромко отозвался Клаори, глядя на танцующее пламя свечи. — Это небольшой городок на востоке. Мои родители скончались от болезни много лет назад. Из родных осталась только сестра. Сейчас она замужем, растит детей... Она счастлива там, в тишине.
Орк кивнул, принимая эту простую и суровую историю. — Нас у матушки было пятеро. Я давно не видел своих братьев и сестер. Жизнь раскидала нас быстрее, чем осенний ветер сухую листву.
— Не скучаешь? — Клаори поднял на него ясные, чуть печальные глаза.
— Не особо, — Кирандан равнодушно пожал широкими плечами. — Мы никогда не были близки. В моем роду близость проверяется не кровью, а общим костром и общим врагом.
Клаори неопределенно хмыкнул, вглядываясь в дно своего кубка. Он явно намеревался что-то сказать — возможно, о том, что для него семья всегда была единственным незыблемым оплотом, или о том, как странно слышать такое равнодушие. Но, помедлив, он решил оставить эти мысли при себе. Пропасть между их мирами была всё еще слишком глубока, чтобы перепрыгнуть её за один вечер.
Однако Кирандан не собирался заканчивать на этой ноте. Он подался вперед, и в его глазах блеснул огонек азарта, который бывает только у людей, знающих истинную цену роскоши и власти.
— В Рагфелиане тебе еще больше понравится, — пробасил он, и в его голосе прозвучало не то обещание, не то предостережение. — Фиоран — это лишь преддверие. Там, в сердце Империи, камни пахнут золотом, а интриги слаще этого хмеля. Приготовься, рыцарь. Твое настоящее путешествие только начинается.
За окном таверны на город окончательно опустилась ночь, укрывая крыши Фиорана серым бархатом, а впереди, за горизонтом, уже разгоралось холодное и величественное сияние Рагфелиана.
Сплетение теней
Солнце окончательно капитулировало, признав поражение перед наступающими сумерками, и оставило после себя лишь выхолощенный, серый день. Кабинет графини в эти часы превращался в истинное убежище — тайное место, где в тишине ковались судьбы и прятались грехи. Тишина здесь была осязаемой, тяжелой; её нарушало лишь сухое, вкрадчивое шуршание бумаг под тонкими пальцами Криоты. На массивном столе тускло поблескивал медный подсвечник, отлитый в форме рыцаря. Вместо копья он сжимал оплывающую свечу, чей огонек нервно подрагивал от сквозняка, бросая пляшущие тени на шкафы.
Изящно развернувшись, Криота заставила тяжелый шелк своего платья сухо зашуршать по паркету.
— А теперь поговорим о деле, — проговорила она, и этот голос, ровный и холодный, мгновенно вытеснил остатки уюта из комнаты.
Эльдусса сидела напротив. В голубизне её глаз, обычно ярких, теперь застыл серый, промозлый оттенок затаенной грусти. Каблуки Криоты пару раз нервно стукнули по полу — редкий признак её внутреннего напряжения.